это время настигает за раз. Быстро и безжалостно, как обычно бывает, когда магическое долголетие обрывается.

Рианна смотрела на свои руки, и на лице был не просто ужас — осознание неотвратимого.

Кожа продолжала чернеть, трескаться, осыпаться тонкими хлопьями, обнажая что-то высохшее, мумифицированное под ней.

Спина согнулась, плечи ссутулились, тело уменьшилось, съёжилось, словно высыхало изнутри.

— Нет... — Прошептала она, и голос стал старческим, дребезжащим. — Это несправедливо... я посвятила всю жизнь служению... всё отдала... каждый день, каждую ночь... принесла столько жертв... не могу... не должна умирать так... не сейчас... не когда так близко была к цели...

Поднимая голову, она посмотрела на меня, и глаза — всё ещё яркие, горящие в увядающем, разрушающемся лице, — были полны мольбы, отчаяния.

— Дочь моя... Мейв... прошу... помоги мне... останови это... ты сильна... можешь... не дай матери умереть... прошу...

Протянув руку — уже почти скелет, обтянутый чёрной, потрескавшейся кожей, пальцы дрожали, — она тянулась ко мне, умоляя взглядом, голосом, всем, что ещё оставалось от неё.

Зверь стоял, глядя на неё, и внутри не шевельнулось ничего.

Ни жалости. Ни сочувствия. Ни капли того, что могло бы заставить шагнуть вперёд, помочь.

Только холодное, звериное удовлетворение.

Враг умирает. Угроза исчезает. Правильно.

Рианна поняла это по взгляду — по золотым, безжалостным, нечеловеческим глазам, — и рука опустилась и безвольно повисла.

— Значит, так, — прошептала она, и слёзы потекли, оставляя чистые дорожки на почерневших, растрескавшихся щеках. — Всё... всё зря...

Тело начало разрушаться быстрее — кожа отваливалась целыми кусками, обнажая кости, что тут же начинали крошиться, превращаться в пыль. Волосы исчезли полностью. Глаза запали, потускнели, но всё ещё смотрели — на меня, на пепел Богини, на разрушенную мечту.

— Прости... дочь моя... — Последние слова вышли еле слышным шёпотом, и губы, что превратились в тонкие черные линии, едва двигались. — Прости, что... не дала тебе... стать собой...

Голос оборвался, перешёл в хрип, потом в тишину.

Тело рухнуло вперёд, и не успев коснуться земли, рассыпалось — полностью, мгновенно, превратилось в облако чёрной пыли, что ветер подхватил, закружил, унёс прочь, смешав с пеплом Богини.

Через мгновение от Рианны, Верховной Жрицы, что правила общиной лианан ши, не осталось ничего.

Только пепел на траве, неотличимый от всего остального.

Тишина стала ещё глубже, плотнее, такой, что казалось, мир замер, перестал дышать, ожидая, что будет дальше.

Фейри поднялся, отряхнул колени — небрежно, словно только что сидел на пыльной лавке, а не был свидетелем смерти древней жрицы, — и перевёл взгляд на меня.

Усмешка стала мягче, но не исчезла.

— Ну что, зверушка, — произнёс он, и голос был легче, почти дружелюбным. — Может, вернёшься в человеческую форму? Неудобно как-то разговаривать с... э-э... медведоволком? Или это волкомедведь? Забавное создание, честно говоря, но диалог вести сложновато.

Зверь зарычал — низко, предупреждающе, не признавая его своим, не доверяя.

Чужой. Опасный. С клинком, что убивает.

Фейри вздохнул, поднял свободную руку ладонью вперёд, показывая отсутствие угрозы.

— Эй, спокойно. Я не враг. Наоборот. Видишь того парня на алтаре? — Кивнул в сторону Рована. — Это мой отец. По крови. Долгая история, не буду вдаваться в подробности сейчас. Суть в том, что ты, судя по всему, защищаешь его довольно яростно, что делает нас... союзниками? Или как минимум теми, кто заинтересован в том, чтобы он не умер на этом камне. И зовут меня Алистор, но можно просто Лис.

Зверь не двигался, рычание не стихало, но инстинкт колебался — враг или не враг?

Лис, видя сомнение, усмехнулся шире.

— Упрямая. Ну, наследственность, что с тобой поделаешь.

Обходя зверя широкой дугой, не делая резких движений, не приближаясь слишком быстро, он направился к алтарю, и меч исчез, растворился в воздухе, освобождая руки.

— Так, посмотрим, что у нас тут, — пробормотал он, склоняясь над Рованом, изучая цепи, раны, бледное лицо. — Магическое истощение, кровопотеря, несколько дней без еды и воды, судя по виду. Классика. Ничего смертельного, если действовать быстро.

Потянувшись к цепи на правом запястье, он коснулся металла, и тот нагрелся, засветился, потом щёлкнул, раскрылся и упал.

Зверь дёрнулся вперёд, зарычал громче.

Не трогай!

Лис обернулся, поднял руку.

— Эй! Я освобождаю его, а не добиваю! Видишь? Цепи снимаю!

Продемонстрировав разомкнутый металл, он повернулся к левому запястью, коснулся, и оно тоже раскрылось.

— Хотя, если честно, мог бы и сам их разорвать, если бы проснулся, — добавил Лис, переходя к ногам. — Но отец, похоже, решил поспать во время собственного жертвоприношения. Типично для него, кстати. Всегда любил драматичные выходы в последний момент.

Сняв последнюю цепь, он выпрямился, и лицо стало серьёзнее.

— Ты ранена, тебе нужна помощь. Много помощи. А для этого нужно, чтобы ты вернулась в себя, Мейв.

Произнеся моё имя, он посмотрел прямо в глаза зверя.

— Знаю, страшно. Знаю, зверь помог выжить, и отпустить контроль кажется опасным. Но он нужен тебе. Сейчас. Живой. А для этого нужна человеческая форма, человеческие руки, чтобы остановить кровь, дать магии восстановиться.

Голос стал тише, убедительнее.

— Так что прошу. Вернись. Для него. Для себя.

Зверь смотрел, и где-то глубоко, там, где человеческое сознание пряталось, свернувшись, сжавшись до размеров искры, зашевелилось что-то.

Он прав.

Нужно вернуться.

Отпусти. Вернись. Ради него.

Команда пришла не извне — изнутри, из той крошечной искры сознания, что всё ещё была мной, Мейв, женщиной, что любила больше, чем боялась умереть.

Я призвала человеческое — осторожно, нежно, боясь, что зверь не отпустит, будет цепляться, рычать, защищая единственное, что помогло выжить.

Но он не сопротивлялся.

Отступил легко, почти с достоинством, словно выполнил свою задачу, защитил, и теперь уступал место той, кому это тело принадлежало по праву.

Человеческое сознание хлынуло обратно, заполнило каждый уголок, вытесняя звериное, и вместе с ним вернулись мысли — не простые инстинкты "бей", "беги", "защищай", а сложные, многослойные, полные сомнений, страхов, надежд.

Тело начало меняться.

Не так мучительно, как в первый раз, когда каждая кость ломалась, каждая клетка разрывалась, переписывалась заново. Теперь трансформация шла мягче, быстрее, словно тело запомнило обе формы и путь между ними был проложен, протоптан, не требовал прорубаться сквозь боль и сопротивление.

Шерсть втянулась под кожу — медная, густая, исчезла, оставив только гладкую, бледную кожу, исцарапанную, покрытую ссадинами, но человеческую. Когти укоротились, истончились, превратились обратно в ногти — сломанные, окровавленные, но свои. Морда сжалась, сплющилась, кости лицевого черепа встали