И если в зале можно было бы поставить пьесу о ледяных вулканах, то они были бы её живыми декорациями.

Они не смотрели друг на друга.

Не обменялись ни словом, ни поклоном.

И всё же между ними натянулась тонкая, почти осязаемая нить — как парусный трос между двумя кораблями, ставшими на якорь рядом, но притворяющимися, что не замечают друг друга.

Между ними — воздух, густой, натянутый, словно прозрачный шёлк. Она — в серебре, холодная, ослепительная, с идеальной осанкой и глазами, в которых можно утонуть, если не знаешь, как держаться на воде. Он — чуть позади, в тёмном камзоле, с руками, сплетёнными за спиной, будто боится выдать лишнее движением.

Он всё ещё любит её. Я поняла это не сразу. Но поняла.

Это было видно даже невооружённым сердцем, если присмотреться хотя бы чуточку внимательнее, чем обычно.

Но для Эсмы любовь — не мост, а лезвие: если вернуться, можно порезаться.

И всё же она не уходит.

Я знала историю их разрыва тоже не сразу. Но узнала.

Он бросил её у алтаря не потому, что не любил, а потому, что не смог иначе. В тот день к нему подошёл отец Аэдана — старый друг, почти брат, и попросил: «Не женись. Ради меня».

Очень сильно подозреваю, адмирал Арвейн обошёлся не только одной этой фразой, но больше подробностей мне узнать не удалось. Одно я поняла совершенно точно: не только мой муж всегда добивается своих целей. И это у него явно от отца.

Герцог Рэйес подчинился.

И теперь, когда судьба вновь поставила их рядом, они оба делали вид, что это всё не про них. Их взгляды сейчас даже не встречались, но вокруг них дрожал воздух — будто два магнита, которые тянет и отталкивает одновременно. Зато леди Эсма, уловив мой взгляд, направленный на них, медленно подняла бровь. Её глаза скользнули к моим рукам — туда, где я чуть раньше, неосознанно, коснулась живота.

— Ты бледна. Тебе стоит отдохнуть, — произнесла она с безупречной вежливостью, но под этим шелком угадывался стальной кант.

— Я в порядке, — улыбнулась ей краешком губ, как у нас принято улыбаться людям, которые держат на весу мир, но делают вид, что держат только свечку.

— Ты в положении, — не согласилась свекровь.

Я вдохнула, собираясь ответить чем-нибудь неострым, но верным, и тут герцог сказал негромко, словно извиняясь за сам факт вмешательства:

— Миледи Арвейн справится с положением лучше нас всех.

И, наконец, посмотрел на леди Эсму. Тем самым взглядом — тёплым и виноватым одновременно. Она едва заметно напряглась — то ли от сомнительного удовольствия, что ей отдают такую “честь” при всём дворе, то ли от раздражения по самой причине этой “чести”.

Пауза натянулась, как струна.

Я видела, как её пальцы коснулись кулона у горла — короткое, почти неосознанное движение. Он улыбнулся ей — чуть, уголком губ, и это “чуть” оказалось громче всех слов канцлера.

— А у тебя вообще права голоса нет, — огрызнулась она.

Что сказать…

Леди Эсма так и не простила. Снова обрела мишень. В его лице. И мстить она явно будет долго. Со вкусом. Изощрённо. Элегантно. Почти с любовью. Иногда, мне кажется, он даже рад этому: любая боль от неё лучше, чем тишина без неё.

Я в это не вмешиваюсь.

Пусть.

Чем бы ни тешилась свекровь, лишь бы до нас с мужем не добиралась. Тем более, герцог, похоже, сам не против почаще видеть её — что, конечно, её раздражает ещё сильнее.

Зато каждый по-своему живой.

А я перевела взгляд на Аэдана.

Он всё ещё стоял у подножия трона — высокий, сдержанный, в белом, как день после шторма. В воздухе всё ещё дрожали последние произнесённые императором слова на мой счёт, вынудившие моего адмирала принять и клинок. Я видела, как Аэдан сжимает новую печать Арденны в руке, словно проверяет её вес. Слышала внутренним слухом, как он мысленно ругается на “дар”, что одновременно честь и наказание. Император подарил ему не власть — узду. И всё же мой муж принял её — с тем же спокойствием, с каким принимал любой шторм.

Потому что кто-то должен стоять у руля, пока море не успокоится.

Я смотрела на него, и внутри всё тянулось к нему, как прилив к берегу. Пока он говорил с Адрианом — коротко, без улыбки, с ледяным достоинством, я ловила каждое движение его плеч, каждый поворот головы. И где-то глубоко под всем этим блеском, под шелестом придворных платьев и запахом ладана, теплилась тихая, упрямая мысль:

Мой.

Как бы ни делили миры, какие бы печати ни вручали — мой.

Он. И ещё одна жизнь.

Тихая, настойчивая, растущая во мне, будто напоминая, что даже после войны и потерь всегда остаётся что-то, что нельзя ни отнять, ни поделить.

Ребёнок снова пнул — мягко, едва ощутимо.

Я не сдержала улыбки.

Император, тоже заметив, бросил на меня взгляд — оценивающий, холодный. Аэдан, стоя напротив, уловил этот взгляд и, не меняя выражения лица, ответил ему лёгким поклоном.

И тогда я поняла: они всё ещё играют в свои особые шахматы.

— Гард благодарен вам. И надеется, что под вашим надзором Арденна станет примером смирения и добродетели, — в качестве заключительного слова, произнёс Адриан.

— Смирение и добродетель редко уживаются с морским ветром, Ваше Величество, — мягко отозвался мой адмирал. — Но я постараюсь.

Император усмехнулся, отпуская слова в зал:

— Главное — чтобы ветер не дул против меня.

Их взгляды пересеклись.

Коротко. Осторожно.

Как две волны, что встречаются — и расходятся.

Потом он передал знак регентства канцлеру, сделал шаг назад.

И всё.

Этот бой тоже окончен.

Я стояла рядом с колонной и думала, что, пожалуй, сегодня впервые могу просто наблюдать, не сражаясь. Ни за себя, ни за любовь, ни за жизнь. Просто быть.

Королева Арденны и принцесса поднялись, отвесили Аэдану низкий поклон. Придворные последовали их примеру.

Он ответил тем же — точно, выверенно, как всегда.

Но я видела, что в уголках его глаз таится усталость.

Та, что приходит после победы, а не поражения.

И когда он повернулся в мою сторону, взгляд стал мягче. На мгновение весь этот блестящий зал, вся чужая корона, все титулы — исчезли. Остались только он и я. Аэдан подошёл ближе, остановился рядом, не касаясь, но так, что я чувствовала его тепло сквозь воздух. Пальцы его едва заметно коснулись моей руки — жест, который никто в зале не заметил, но для меня он стоил всех