— Они — всё… — выдохнул он, стиснув зубы. — Всё, что у меня осталось.

— Шагай, — послышалось из глубины, уже не так властно, а как-то почти жалеющее. — Или останешься тенью.

— Прекрасный выбор, — огрызнулся Егор. — Между шагом в неизвестность и превращением в мебель! Что ж… я всегда мечтал быть полезным элементом интерьера.

Он шагнул.

Арка №4 вспыхнула не золотом, а тёплым, почти домашним светом.

Перед ним — кухня. Его кухня. Его квартира, 2025 год, весна. Катя в халате, наливает кофе в его любимую чашку. На столе остывший омлет, крошки хлеба, чашка сына с соком. Радио бубнит новости, тихо, с ленцой. Всё до боли обыденно, так просто и так недостижимо — вот оно, счастье, которое не узнаёшь, пока не потеряешь.

— Катя… — позвал он, едва веря, что может её потерять прямо здесь, в этой золотой ловушке.

Она подняла глаза. И это было уже не её лицо — не то, к которому привык, не то, в котором жил его дом. В этом взгляде не было ни узнавания, ни даже намёка на прошлое. Пусто, как в новой квартире без мебели.

— Простите, — сказала она, голосом чужим, почти канцелярским. — Вы кто?

Егор остолбенел. Пальцы сжались в кулаки, губы выдавили хрип:

— Что значит “кто”? Катя, это же я! Я!

— Ошибка, — отчеканила она с равнодушием справочной. — Егор Небесный умер восемьдесят шесть лет назад.

Он отступил, как после пощёчины, и почти заорал:

— Матвей! Это уже слишком! Я, конечно, привык к сюрреализму, но это за гранью! Сколько можно издеваться?

— Это не сюрреализм, — отозвался голос, гулкий, безжалостный. — Это следствие.

— Следствие? Отлично! А где протокол, где подписи? Где твой следователь? Я хоть раз могу узнать, за что мне всё это?!

— За память.

— За память?! Да у меня даже память дырявая, записные книжки теряю через день! За что тогда — за списки покупок?!

Арка дрогнула, Катя исчезла. Миг — и вместо кухни лишь пустота, тянущая, как голод.

Вихрь за спиной затянулся сильнее, будто его вытягивали наружу, на сквозняк между мирами. Он едва удержался, вскинул руку:

— Матвей! Хватит! Верни мне хотя бы что-то нормальное, что-то моё!

— Шагай, — холодно отрезал Матвей.

— Я не шагну!

— Тогда исчезнешь.

Он выдохнул. Перед глазами поплыли тени. На секунду захотелось плюнуть на всё — остаться, раствориться, стать мебелью, как грозил Матвей.

«Вот оно, — мелькнуло в голове, — как всегда: или шаг, или забвение. Всё по инструкции — правильный и неправильный, но оба ведут в ад. Зато, как по советским стандартам — чётко, без права на ошибку».

Он усмехнулся — по-человечески, упрямо, с тем самым упрямством, которое никто у него так и не смог выбить.

— Ладно, Матвей, давай по-твоему… Но если это чей-то метафизический розыгрыш, я тебя вытащу с того света и устрою консилиум на весь космос, клянусь.

— Шагай.

— Шагаю, — выдохнул Егор. — Хоть в никуда.

Он шагнул вперёд.

Боль ударила в голову, как если бы кто-то ткнул паяльником в самый центр сознания. Руны вспыхнули так, что небо под веками ослепло. Все арки загорелись, и из каждой вылетел крик, тысячеголосый:

— ЕГО-О-ОР!

Он зажмурился, втянул в себя этот свет, этот крик, эту память — и шагнул дальше, туда, где за каждым воспоминанием начинается новая жизнь.

Глава 56: Лабиринт жертв

Коридор, казалось, сужался с неумолимостью, достойной самых решительных сантехников ЖЭКа: стены подбирались ближе, будто собирались спрессовать целый жилмассив в одну вытянутую кишку. Золото на арках — ещё недавно претендовавшее на царское величие — теперь уныло тёмнело, напоминая старую медную проводку, которую вот-вот вытащит из стены сообразительный жилец. Зеркала, казавшиеся роскошью при входе, начали покрываться трещинами — каждая трещина наполнялась густой, вязкой жидкостью, похожей на чёрные, почти театрально трагические слёзы. Егор двигался вперёд, волоча ноги, оступаясь на каждом неровном камне, будто те нарочно вылезали из-под ног. Дышал он с натугой, как будто только что вынес диван на пятый этаж без лифта. Кожа на руках лопалась мелкими, но злыми ранками, а руны — эти загадочные древности — мерцали то ли по привычке, то ли от ужаса, как тусклые лампочки в прихожей коммуналки, где вечный недостаток электричества.

— Прекрасно, — пробурчал Егор себе под нос, и голос его смешался с эхом, — теперь ещё и ремонт затеяли, как к весне.

В ответ что-то прошуршало, будто невидимая мышь проскользнула по краю ковра. И тут из-под одной арки мягко, будто скользя по свежему линолеуму, вынырнула тень — высокая, неестественно тонкая, с плащом, который, казалось, соткан из ночного масла, и переливался всеми оттенками тоски после неудачного собрания жильцов. Капюшон глубоко закрывал лицо, но из его темноты мерцали тысячи крошечных огоньков — и каждый огонёк, будь уверен, был похож на отдельную Егорову ошибку, застывшую, как ржавый гвоздь в старой двери.

— Ты открыл врата, — произнёс голос. Он звучал, как если бы одновременно говорили хор студентов, диктор радио и прокурор на заседании. — Пройди испытание.

— А если не пройду? — буркнул Егор. — Что, отчислят из потустороннего техникума?

— Жертвуй или потеряешь всё.

— Я уже всё потерял, — огрызнулся Егор.

Тень не ответила, только протянула руку. На ладони лежал клинок — хрустальный, прозрачный, как лёд. На рукояти — символ USB.

Егор уставился.

— Подожди, — сказал он. — Это что, флешка?

— Это фрагмент Ключа эпох.

— Ага. То есть, пока я там воевал с демонами и спасал Москву, вы, значит, тут собрали из меня комплект компьютерных аксессуаров?

— Разрежь нить судьбы.

— Конечно, — сказал он, глядя на клинок. — А потом форматировать диск, да?

Первая арка осветилась так ярко, что даже потёртые стены не выдержали и замигали, будто стыдясь своего запущенного состояния. На фоне света проступила фигура — и Егор сразу узнал очертания. Жена. Вроде бы она, до кончиков волос, до привычных складок у губ. Но глаза — нет, в этих глазах не было её мягкой, тёплой тревоги, только чужое что-то, холодное, отражающее не его, а, кажется, все сквозняки на свете. Голос едва шевелил воздух — тихий, осторожный, как ветер в пустых комнатах накануне большой разрухи.

— Егор… — имя упало между ними, словно старая