Усилием воли заставив себя встать, я кое-как прошаркал в кухню, где посмотрел на кастрюлю с холодным кофе. Мною владела жуткая усталость, как будто все кости в моем теле размягчились и утратили былую прочность. Лацканы моей куртки устилали выпавшие волосы.

– Филипп, – Джудит пошатнулась в мою сторону, – ты чувствуешь? Что это?

– Это вода. – я вылил кофе в раковину и помассировал горло. – Наверно, она заразная.

– Может, нам пора отсюда? – Она поднесла руку ко лбу, а когда убрала, на худых пальцах остался спутанный комок пепельных волос. – Филипп, какой ужас, у меня выпадают волосы!

Аппетит начисто отшибло. Ни Джудит, ни мне не хотелось даже смотреть на еду. Когда же я заставил себя съесть несколько ломтиков холодного мяса, мне тотчас сделалось муторно. Я едва успел забежать за дом, где меня вырвало.

Квинтон и его приятели сидели на корточках у стены отстойника. Придерживаясь за ржавый корпус метеоспутника, я подошел к ним. Квинтон спустился ко мне. Когда же я сказал ему, что вода заражена, он в упор посмотрел на меня немигающими птичьими глазами.

Через полчаса их как ветром сдуло.

* * *

На следующий день, наш последний день на заброшенном космодроме, нам стало еще хуже. Держа одной рукой картонную коробку, Джудит в куртке лежала в кровати: ее била дрожь. Я провел несколько часов, обыскивая другие домики в поисках чистой воды. Я так устал и выбился из сил, что едва сумел пересечь песчаную впадину. Армейские патрули были все ближе и ближе. Время от времени до меня долетали щелчки – это водители вездеходов переключали скорость. Грохот громкоговорителей бил по мозгам, словно железный кулак.

Вернувшись, я остановился в дверном проеме и посмотрел на Джудит. Внезапно в моем сознании всплыли несколько слов: «…Загрязненная территория… Эвакуация… Радиоактивные…»

Я подошел к ней и взял у нее из рук коробку.

– Филипп, – она подняла на меня усталый взгляд, – отдай ее мне…

Лицо ее напоминало опухшую маску. На запястьях белели бледные пятна. Ее левая рука, протянутая ко мне, напоминала костлявую конечность трупа.

Я со злостью встряхнул коробку. Кости внутри нее ответили грохотом.

– Ради всего святого! Неужели ты не понимаешь, почему мы больны?!

– Филипп, а где остальные? Где старик? Пусть они помогут тебе.

– Их тут больше нет. Они сбежали. Я ведь тебе говорил! – Я выпустил коробку из рук. Та упала на стол. Крышка отвалилась, связанные, словно охапка дров, ребра выкатились на столешницу. – Квинтон знал, что происходит, почему сюда нагрянули военные. Они пытались предупредить нас.

– Что ты хочешь этим сказать? – Джудит присела в кровати. Ей с трудом удавалось сфокусировать взгляд. – Только не отдавай им Роберта. Похорони его где-нибудь. Мы вернемся за ним позже.

– Джудит! – Я нагнулся к ней и хрипло крикнул ей прямо в ухо. – Ну как ты не понимаешь! На борту корабля была бомба! Роберт Гамильтон нес с собой ядерное оружие! – Я отдернул шторы. – Боже мой, вот это насмешка! Я двадцать лет мирился с ним, потому что не был до конца уверен, что…

– Филипп!

– Не переживай. Я использовал его: мысли о нем – это единственное, что связывало нас с тобой вместе! И все это время он ждал там, наверху, чтобы расплатиться с нами.

Снаружи донесся рокот работающего мотора. Это к краю впадины подъехал вездеход с красными крестами на боках и капоте. Из вездехода, высоко держа перед собой счетчики, выпрыгнули два человека в виниловых костюмах.

– Джудит, пока мы не ушли отсюда, скажи мне… Я никогда не спрашивал тебя…

Джудит сидела в кровати и трогала лежащие на подушке волосы. Половина ее головы была почти лысой. Затем она посмотрела на свои руки, худые, обтянутые серебристой кожей. Такого выражения ее лица я не видел ни разу – немой ярости человека, которого предали.

Она посмотрела на меня, затем на разбросанные по столу кости. Я знал ответ на мой вопрос.

1967

The Dead Astronaut. Первая публикация в журнале Playboy, май 1968.

Ангелы КОМСАТА

Перевод А. Бушуева, Т. Бушуевой

Летом 1968 года, впервые услышав об этом задании, я всячески пытался от него отказаться. Чарльз Уайтхед, продюсер «Горизонта», научного телеканала Би-би-си, попросил меня вместе с ним вылететь во Францию и записать на пленку пресс-конференцию, которую устраивал четырнадцатилетний вундеркинд Жорж Дюваль, попавший в поле зрения парижских газет. Фильм должен был стать частью новой серии передач «Горизонта» под названием «Расширяя границы разума», для которой я на тот момент писал сценарии. В ней рассказывалось о роли спутников связи и устройств по обработке информации в условиях так называемого информационного взрыва. Меня сильно раздосадовало включение в серьезную программу неуместного, на мой взгляд, «сенсационного» материала.

– Чарльз, ты загубишь передачу, – протестовал я в то утро, сидя за рабочим столом. – Эти вундеркинды все под одну гребенку. У них либо какой-то ненормальный талант, либо ими манипулируют амбициозные родители. Ты серьезно считаешь, что этот парнишка – гений?

– Я этого не исключаю, Джеймс. Как знать? – Чарльз указал пухлой рукой на прикнопленные к стенам снимки орбитальных спутников. – Мы делаем программу о современных системах связи. Если в них вообще есть какой-то смысл, так это то, что они выявляют вот такие редкие таланты.

– Чушь, эти вундеркинды время от времени выявляются сами. К истинной гениальности они имеют такое же отношение, как пловец через Ла-Манш к побывавшему на Луне астронавту!

В конце концов, несмотря на все мои протесты, Чарльз меня уломал. Впрочем, когда на следующее утро мы приземлились в аэропорту Орли, я по-прежнему был настроен скептически. Сообщения об очередном новоявленном юном гении появлялись каждые два-три года. Модель всегда была одна и та же: вундеркинд овладел шахматами в возрасте трех лет, санскритом в шесть, эйнштейновской общей теорией относительности – в двенадцать. Университеты и консерватории Старого и Нового Света с готовностью распахивали перед ним двери.

Странно, но по какой-то причине ничего путного из этих скороспелых талантов не выходило. Как только родители или неразборчивый спонсор выжимали из ребенка последнюю каплю сенсации, его так называемый гений как будто испарялся, а сам он куда-то исчезал в полной безвестности.

– Ты помнишь Мину Друэ? – спросил я Чарльза, когда мы ехали из Орли. – Юная поэтесса, о которой много писали несколько лет назад. Жан Кокто, прочитав ее стихи, сказал: «Каждый ребенок гениален, кроме Мины Друэ».

– Успокойся, Джеймс… Как и все ученые, ты терпеть не можешь вещи, которые бросают вызов твоим предрассудкам. Давай подождем, пока