объявили крепостью – будем, дескать, защищать до последнего и всеми средствами… На вот, почитай!

Он протянул ей небольшую листовку, напечатанную на тонкой розоватой бумаге, – воззвание Мартина Мутшмана, «гауляйтера и имперского наместника». Наместник призывал не поддаваться слухам, грозил карами вражеским пособникам и выражал уверенность, что все дрезденцы, мужчины и женщины, напрягут силы в борьбе с жестоким врагом – «за честь, свободу и жизнь нашего народа». Сообщалось также, что командующим оборонительным районом Дрездена назначен генерал фон унд цу Гильза (надо же, подумала Людмила, какая опереточная фамилия) и что сам Мутшман остается в городе, дабы и впредь столь же успешно обеспечивать партийное руководство.

– Подписано четырнадцатого апреля, – заметила Людмила. – Почти две недели назад. Может быть, они уже все удрали.

– Вроде бы еще нет. А вообще, удерут, это ты верно говоришь. Они ведь как? Понаприказывают с три короба, стоять, мол, до последнего, священная земля отечества и всякое такое, а у самих уже машины нагружены – в самый последний момент и сматываются. Бывает, конечно, что и не успевают. Вон, в Хойерсверде, рассказывают, ихний крейслейтер тоже не успел – так он застрелил жену, детишек тоже пострелял, сколько их там было, облил дом бензином и поджег. Ну и сам, понятно, застрелился. А может, и не то что не успел, а просто понял, что никуда им теперь не деться – далеко не убегут, их, гадов, всех по одному повыловят…

Солдат поднялся и, взвалив на плечо свой мушкетон, поплелся к воротам усадьбы. Возможно, и повыловят, подумала Людмила, но всех ли? Да и другие останутся. Останется тот, кто приказал бомбить Дрезден, останутся пилоты «мустангов», которые развлекались, пуская ко дну лодки со спасшимися из огня детьми и женщинами…

Тремя днями позже, добравшись до Фрейталя (она все-таки не оставляла мысли побывать в Дрездене или хотя бы перебраться на ту сторону Эльбы, подальше от американцев), Людмила узнала о смерти Гитлера и капитуляции берлинского гарнизона.

Секретарь шведского посольства Лундберг не сразу узнал человека, явившегося к нему утром пятого мая. Берлинцы в эти дни выглядели непрезентабельно, но этот вообще был чучело чучелом: заросший многодневной щетиной, в резиновых сапогах, облезлой меховой шубе с отрезанными рукавами и вязаном шерстяном подшлемнике. За спиной у страшилища висел рюкзак, шуба была перепоясана обрывком ярко-красного телефонного провода. Обозрев все это, Лундберг поднял брови и вынул изо рта трубку.

– Ну что вы смотрите, – ворчливо сказало чучело, стаскивая с головы подшлемник, – не узнаёте, что ли…

– Господин Пауль Розе, будь я трижды… – едва выговорил швед. – На что вы похожи!

– Посмотрел бы я, на что стали бы похожи вы… доведись вам пережить то, что пережил я.

– Я все понимаю, но… эта шуба, она ведь без рукавов!

– А, черт с ними, так удобнее. Один сгорел, другой я оторвал сам – для симметрии. В сущности, она уже не по сезону, но спать на ней удобно – все-таки ночи еще холодные, а я, знаете ли, подвержен ангинам.

– Мы сейчас подберем для вас какое-нибудь пальто.

– Благодарствую, но любое ваше пальто будет на меня узко и длинно. Нет, с шубой мне расстаться трудно.

– Привычка, я понимаю. Однако, господин Розе, я чертовски рад видеть вас живым и невредимым!

– Представьте, я тоже не устаю этому радоваться. Я просыпаюсь каждое утро и говорю себе: Пауль, старый болван, ты до сих пор ничего не понимал в радостях жизни, тебе всегда была нужна куча вещей, которые, в сущности, не представляют никакой ценности, а ведь единственное счастье – это вот оно: проснуться – и услышать тишину, и знать, что рядом никого больше не убивают…

– К сожалению, в других местах еще продолжают убивать.

– Но хоть Берлин отмучился! Десять дней сплошного кошмара…

– Да, это было ужасно. А ваша семья?

– Слава богу, их я успел заблаговременно отправить в деревню. Собственно, у меня и у самого было похвальное намерение отсидеться в тиши, но черт попутал вернуться, чтобы забрать архив. У меня ведь там письма Планка, корректурные оттиски с его собственноручными пометками, черновик той статьи Гана и Штрассмана, – словом, сами понимаете. Суета сует, но… Я думал – заберу с собой самое главное или хотя бы спрячу в более надежное место, а тут русские начали обстреливать окраины – правда, с другой стороны, сначала они появились оттуда, с северо-востока. Кто же знал, что через три дня они уже будут у нас в Тельтове! Словом, едва я успел кое-как рассовать свои бумаги, как приносят повестку. Представляете? Я попытался было отвертеться, но куда там! Победа или Сибирь, говорят, а с трусами и пораженцами у нас разговор короткий. Выдали мне нарукавную повязку, стальной шлем и один фаустпатрон и в таком грозном виде отправили навстречу русским танкам. Начальство наше придумало тактику каких-то «оборонительных звеньев» – из трех человек каждое, со мной было еще двое мальчишек. Один сбежал сразу, но зато другой оказался таким фанатиком! Не стану описывать свои горестные злоключения во всех подробностях, но в конце концов подлый мальчишка затащил меня в чью-то пустую квартиру, и мы с ним заняли огневую позицию в окнах. Я вообще боялся выглянуть, а он что-то там увидел и хотел выстрелить, но его «фауст» не сработал, и он тогда кричит мне: «Стреляй, старая жопа, чего смотришь». Представляете?

– Ужасный ребенок, – сочувственно сказал Лундберг.

– Дитя эпохи, что вы хотите. Ну, я поднял эту штуковину повыше, чтобы и в самом деле не зацепить кого-нибудь там на улице, и произвел выстрел, но огонь почему-то вылетел назад. То есть теперь-то я понимаю – это ведь реактивное устройство, но в тот момент совершенно про это забыл, а позади меня лежали какие-то подушки или перины, которые мгновенно воспламенились. Квартиру наполнил густейший дым, и это обстоятельство позволило мне бесславно покинуть поле сражения. На лестнице я содрал с рукава повязку, выбросил шлем и проходными дворами постарался уйти как можно дальше, чтобы не встретиться со своим юным и свирепым командиром.

– Господин Розе, – торжественно сказал швед, – вам на редкость повезло. Вы завтракали?

– Да, поесть я поел, а вот от чашечки кофе не откажусь.

– Это мы сейчас устроим. С русскими вам уже общаться случалось?

– О да, и неоднократно. Собственно, при них я и подкармливаюсь.

– Ну и каковы ваши впечатления?

– Пока можно говорить лишь о самых поверхностных, – подумав, сказал Розе. – Главное, пожалуй, что бросается в глаза при первом знакомстве с русскими солдатами, – это то, что в них есть нечто в высшей степени человечное – не знаю, поймете ли вы правильно: они человечны даже в своей дикости. Третьего дня я наблюдал такую сцену: молодой русский солдат