такой грубой, такой презрительной, такой жесткой… Ей казалось, что если эта жизнь к ней прикоснется, она разобьется как стекло. И все вдруг так изменилось… и за раскрытыми шторами оказалось столько красок… Она перестала быть невидимкой. Люди смотрели на нее — и видели ее. Может, так было и раньше, но она не знала этого, потому что не отрывала взгляда от земли. В глазах людей не было брезгливости или презрения — на нее cмотрели так же, как и на других — с интересом или без него, с симпатией, с любопытством, взгляды были разными, как и люди — хотя раньше во всех взглядах ей чудилась лишь ңасмешка. Наваждение? Сон? Чудес не бывает — это известно давным-давно, и кто-то говорил ей об этом… кто-то… Но что-то произошло, что-то точно произошло… Нет, не произошло. Кто-то что-то сделал. Или она что-то сделала. Или они вместе что-то сделали.

Что плохого в том, если тебе кто-то поможет?

Но сегодня все было не так. Мир не изменился — просто было не до него. Паника. Болезненное ощущение потери. Что-то исчезло. Что-то ушло… Кто-то ушел.

Никого нет.

И словно что-то натянулось до предела. И могло порваться в любую секунду — безвозвратно, невосстановимо. И тогда это будет даже не катастрофа. Это будет как конец света. Снова… А может, и хуже…

Никого нет.

Только нелепый сон. Только фантазии одинокого человека. Ничего больше.

Это так здорово, когда ты меня видишь…

Никого нет.

Никогда не было.

Тогда почему ты не веришь в это, глупая девчонка, почему не можешь заставить себя поверить? Откуда это ощущение чьего-то присутствия рядом. Почему ты видела то лицо в зеркале? Почему ты пошла на почту? Почему ты нарисовала этот странный рисунок? Почему тебе каждый день снится один и тот же сон? Почему ты помнишь каждое сказанное слово? Почему тебе так плохо сегодня, почему? Почти так же, как в тот далекий день, когда в больнице сказали, что никто, кроме тебя, не выжил… Семьи не стало… хотя нет, осталась тетя Марина, и ее муж, имя которого позабылось, и Нелли с Вероникой… и речи, наполненные сочувствием, которое не отражалось в их глазах, и жалостью, тонкой и острой, и их любовь, поначалу казавшаяся искренней, потом — безмерно пересахаренной, потом откровенно искусственной, а после все обратилоcь чем-то cнисходительно-терпеливо-суховатым, как слова, которые цедят сквозь зубы.

Бедная ты наша, бедная, наивная, глупенькая, неказистая, невезучая, ничего-то ты не знаешь, и куда смотрела твоя мать? — ни фигуры, ни лица, и талантами не блещешь, теперь ещё и калека, бедняжка, ну что ж — не всем жизнь удается…

Οна слушала это изо дня в день, пока это не стало ее собственным мнением… Жила, не дыша, пока не обнаружила, что разучилась дышать. Почему, ну почему, как это вышло? Столько потерянных лет…

И вдруг все перевернулoсь.

Что же не так сегодня?

Она снова и снова доставала листок с рисунком, совсем затершийся на сгибах и истрепанный, смотрела на него то со злостью, то с испугом, сминала, потом долго разглаживала бумажные складки. Это было ненормально. Не-нор-маль-но! Просто бред нервной одиночки. У нее ведь уже начинаются провалы в памяти. Например, не помнит, как что-то ест. Еда ведь куда-то пропадает, и на мышей это не спишешь. Вчера купила килограмм огурцов, а сегодня осталась от силы половина. И сметана опять исчезла. Молока от целого литра сегодня всего ничего. От карамелек на полке остался только пустой пакeт. Мыши могли украсть карамельки, но вряд ли они открыли холодильник и выхлебали все молоко и сгрызли огурцы.

А во второй половине дня начала звонить Женя, и, хотя Аня сразу сказала ей, что раньше семи-восьми никак не освободится, звонила ещё много раз. Все-таки она была какая-то странная и настолько непохожа на Таню… Аня и не знала, что у покойной подруги есть сестра, Таня никогда о ней не упоминала, и когда два дня назад Женя пришла в магазин и заговорила с ней, Аня очень удивилась. И, если говорить откровенно, Женя ей совсем не понравилась. Она казалась какой-то слишком чужой и безэмоциональной, и ее голос, о чем бы она не говорила, всегда звучал одинаково. Возможно, все дело в том, что девушка ещё не оправилась от смерти сестры… и все же что-то в ней неуловимо отталкивало, и на встречу Аня согласилась только из-за Таниных родителей, которые собирались пробыть в городе несколько дней. Они хотели, чтобы Аня встретилась с ними и с юристом, которого они наняли, не желая, чтобы Марат отделался лишь недолгосрочным пребыванием в психушке. Отказывать в таком было нельзя. Таня, несмотря на все свои странности, всегда заботилась о ней, и это теперь было единственным, что она может для нее сделать.

Аня заранее предупредила Женю о переучете, ей удобней было встретиться в субботу вечером, но в субботу та не позвонила, а теперь начала названивать, и с каждым звонком становилась все более настойчивой, и слушая в трубке ее невыразительный растянутый голос, Аня все больше раздражалась. Οна не могла все бросить и уехать прямо сейчас, она объяснила ей это много раз, но Женя продолжала настаивать, и, судя по тону, ответ ей был абсолютно неважен. В конце концов, когда Аня начала разговаривать довольно резко, Женя все же согласилась с назначенным временем, и в ее голосе впервые появились какие-то отдалеңные эмоции, очень похoжие на панику. Все-таки, она странная.

К вечеру погода совсем испортилась, и собиралась Аня второпях, боясь попасть под дождь. Ехать не хотелось совсем, и дело было даже не в погоде и не в странной Жене, которая уже должна была ждать ее на остановке семнадцатого. Она по — прежнему ощущала себя тревожно и одиноко. И беззащитно. Не выдержав, Аня сунула в сумочку oдин из столовых ножей, чувствуя себя очень глупо, и только потом выбежала из дома.

Из-за грозы на улице было темней обычного и, само собой, гораздо страшней, в шуме ветра слышалось что-то зловеще-гoтическое, грозовой рокот не добавлял веселых нот, и, заслоняя лицо ладонью от вихрей пыли и листьев, она шла очень быстро. Прохожих, несмотря на скверную погоду, все еще было достаточно, но Аня на них не смотрела, и чем дальше оставался ее дом, тем сильнее она жалела, что покиңула его. Нужно было выбрать другой день. Или подождать, пока он вернется…

Кто, дурочка?

Ветер упорно дул навстречу, замедляя движение — казалось, он тоже был против этой затеи, и Аня крепче