к Кишкам, а оттуда — в Вильно, или же южной — на Бегомль, к Кейзгалловичам, и дальше — к Гольшанам. Ежели выберешь Гольшаны, то сразу скажи, наши пути разойдутся, и мне надобно будет искать слуг, чтобы сопроводили меня до Вильно.

— Знаешь, как оно говорится, — уклончиво ответил я, — утро вечера мудренее. Ты, пан Станислав, сейчас же не отправишься слуг искать, а завтра я тебе ответ дам.

И я ушёл к себе, Потоцкий же остался за столом, но вскоре и под его шагами заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, в комнату, что он занимал. Я знаю это потому что не спал, ещё долго после того, как Потоцкий ушёл к себе, провалялся я без сна в кровати, ворочаясь с боку на бок. Мысли о том, как быть и что делать дальше, не давали покоя, какой уж тот сон. Куда мне податься? На встречу с Сапегой, прежде остальных магнатов, или же ехать прямиком в Вильно. Да только ждут ли меня там литовские магнаты, письма к которым я везу? Вильно — не Москва, а здешние магнаты — не наши бояре, что со времён деда Грозного царя, тоже Ивана и тоже Грозного, кстати, живут в Москве, а не по своим вотчинам. Литовцы больше на своей земле обитают, в своих имениях или городских домах. Станут ли ради меня собираться в Вильно и чем этот сбор вообще может кончиться? Столько вопросов, а ответов у меня нет. Вот и ворочался с бок на боку почти до утра.

Встал с тяжёлой головой, будто пил до полуночи, причём не пиво и не мёд, а чёртову водку, которой здесь предпочитают наливаться не завзятые пропойцы в кабаках, как у нас, но вполне себе зажиточные шляхтичи, вроде Потоцкого. И всё же решение я принял. В основном, от противного. Других аргументов у меня не было. Не был мне другом пан Станислав, просто и врагом прямо сейчас он тоже не был, однако это вовсе не значит, что к его советам стоит прислушиваться. Скорее наоборот, поступать прямо противоположным образом, что я сейчас и решил сделать.

Мы встретились с Потоцким за завтраком. Нам подали только что пожаренную яичницу со шкварками прямо в сковороде и небольшой жбанчик подогретого пива. Не такая уж это и гадость, кстати, и зимой пьётся очень даже неплохо, только следить надо, потому что в голову ударить может.

— Я отправлюсь в гости к Сапеге, — не откладывая в долгий ящик, объявил я Потоцкому. — Послушаю, что хочет сообщить мне великий канцлер литовский. Он ведь и должен первым встречать иностранных гостей, не так ли, пан Станислав?

— Старый лис сжуёт вас вместе с костями, — мрачно заметил в ответ Потоцкий, — и заставит после танцевать под свою дуду. Попомните ещё мои слова, как приметесь плясать под его музыку.

— Для начала, пан Михал, скажу, что я несъедобен, — заявил я. — Быть может, я и молод и не столь искушён в интригах, как Сапега, однако не стоит считать меня наивным дурачком.

— Кто другой на вашем месте, пан Михал, — почти со злостью бросил Потоцкий, — скинул бы с трона своего дядюшку и сам на него сел.

— Чтобы вам работу облегчить, — в том же тоне ответил я. — Слуга покорный, как вы недавно мне сказали, узурпаторов на русском престоле хватило уже. Моей Родине покой нужен хоть какой-то, и я купил его ценой многих жизней не для того, чтобы стать подобием Клавдия Готского или вовсе Гордиана с Пупиеном.[1] Торить дорожку к московскому престолу для королевича Владислава я не стал бы никогда.

Потоцкий, видимо, был так удивлён моим знанием античной истории, что ему не нашлось что возразить. Конечно же, солдатских императоров Рима внезапно подкинула мне память князя Скопина, который в юности был книжным ребёнком, покуда не пришла пора в новики выходить. А в суздальском поместье князей Шуйских, где он воспитывался после смерти отца, оказалось весьма внушительное книжное собрание в том числе и по античной истории. Даже, что удивительно, переведённое на русский.

Удивлённый моей резкой отповедью, Потоцкий промолчал до самого конца завтрака. А после я распрощался с ним без злости. Он был славным спутником и поговорить с ним было интересно. Теперь же пришла пора использовать полученную от него информацию. Потоцкий остался на гостином дворе, я же велел готовить сани ещё прежде чем сесть за стол. Отправляться решил пораньше, чтобы проскочив Бегомль сразу добраться до Молодечно — города, принадлежащего князьям Збаражским. Оттуда до Гольшан уже не больше пяти часов — сущая ерунда по сравнению с тем отрезком пути, что мне уже пришлось проделать.

И всё же Потоцкий вышел проводить меня и распрощались мы с ним довольно тепло. Это прощание неприятно напомнило мне о Делагарди, ведь и с паном Станиславом, вполне возможно, нам ещё придётся скрестить сабли. Ни о каком примирении между польской короной и Русским царством и речи быть не может. И в новом походе короля Сигизмунда Потоцкие на Москву или на многострадальный Смоленск обязательно примет участие.

— Ежели вдруг доведётся в следующий раз встретиться нам на ратном поле, — заявил пан Станислав, — re vera я не стану искать вас, пан Михал.

— И я вас, пан Станислав, — заверил я Потоцкого.

На том и расстались.

Едва покинув Лепель, Зенбулатов подхлестнул лошадей, и тройка резво припустила по санному пути на юг, в сторону Молодечно и Гольшанского замка.

Фольварк[2] князей Збаражских, Молодечно, имел не самую большую корчму, которая не вместила всех моих людей. Управлялся тут корчмарь характерной внешностью очень напоминавший коллег своих из Рудни. Был он столь же угодлив, а взгляд его выражал ту же бесконечную печаль его народа.

— Мои дворяне не будут спать на конюшне, — заявил я в ответ на его предложение. — Это тебе не холопы, а шляхтичи, понятно?

— Понятно, ясновельможный пан князь, — кивал корчмарь, — да только где же найти места для них? Или вы возьмёте кого к себе в комнату?

Комната для гостей тут была одна да и так такая тесная, что я войдя почувствовал себя как в гробу. Хорошо ещё по зимнему времени клопов нет, а то будь потеплее они бы мне полночи спать не давали.

— Одного возьму, — кивнул я.

Я всегда брал с собой верного Зенбулатова, который спал на кошме у двери, так что если кто попытается войти без спросу и без стука, тут же обязательно на него в темноте налетит. Однажды мы так едва не пустили на колбасу Потоцкого, который приняв лишнего