Это от него польза, потому что приветствие стоя аудиторию дисциплинирует. Но мне все время неловко в этом плане воспитанников напрягать, предпочитаю махнуть рукой. А Карась — формалист. Иногда это хорошо.

— Садимся, — наконец, разрешает тот, когда я поднялся на сцену и занял предназначенный стул.

Стучат откидные сидушки, возня, все заново обустраиваются. Карась, как я замечал, принципиально говорит только «садитесь», а не «присаживайтесь». Потому что нечего тут.

— Передаю слово преподавателю магии Немцову Макару Ильичу.

Откашливаюсь.

— Добрый день. То, что я сегодня вам расскажу… и предложу попробовать… для меня лично это очень важно.

Летят смешки, доносятся выкрики: «А мы все это пробовать будем?» «А спереди пробовать или сзади?»

— Речь пойдет о вашем рейтинге. И как можно его менять — самим.

Смешки смолкают.

Плещу себе из мутного графина воды — и начинаю рассказывать. Теперь — им, воспитанникам.

Про то, что исправление невозможно без формирования чувства ответственности. Что ответственность должна быть настоящей, весомой. Что складывать эту ответственность на одного — в данном случае будет неправильно, а вот коллективное решение — то, что надо.

— Трындеж! — рявкает Граха с галерки совсем не девичьим голоском.

Наступает пауза.

— А что конкретно-то предлагаете, Макар Ильич? — вклинивается Карлов. — Расскажите! Мы слушаем.

Красавчик, переключил всех на конструктивное восприятие.

— Я предлагаю — и, кстати, администрация это одобрила, — чтобы вашим коллективным голосованием можно было добавить или отнять у конкретного воспитанника от тридцати до пятидесяти пунктов рейтинга. Повторяю — вашим решением. И администрация не станет это оспаривать. Верно, Вольдемар Гориславович?

— Да… — вяло машет рукой Карась. — Новая схема… Все согласовано…

Начинается шум — заинтересовались, ага. «А за что добавить», «а за что отнять», «а кто решать будет, кому отнимаем, а?»

Хлопаю по столу:

— Да, вопросы важные! И на этот счет у меня есть соображения. Обсудим! Но давайте так: сегодня у нас первый раз, то есть эксперимент. Сегодня рассматриваем вопрос: начислить ли баллы. Не отнять, а начислить. И кандидата для сегодняшнего обсуждения я позволил себе выбрать сам.

В зале повисает тишина — вот прям настоящая.

— Выходи, Степан.

Сбоку из-за кулисы выступает Степка. Бледный — кожа как у серого мышонка, — уши торчат. Шлепается на третий стул, глаза в пол.

— Сегодня мы обсуждаем случай Степана Нетребко, — давлю голосом я, чтобы не допустить гомона. — Итак. Честно говоря, полагаю, что каждому из вас история Степана известна. И я скажу: от него потребовалось большое мужество, чтобы прийти сюда, и за это я тебе, Степа, искренне благодарен. Сейчас лично от себя говорю.

…Да, Степка и вправду идти боялся.

Договаривался я с ним вчера — долго договаривался. Сначала гоблин вообще не захотел меня слушать — забился в угол мастерской, где теперь работает в одиночку (никто не встает с ним в пару), и шипел оттуда что-то про «не пойду» и «чо толку, ять». Потом я растолковал идею: не суд, а обсуждение. Не приговор, а возможность. Ты выступишь, расскажешь, как живется, когда с тобой никто не разговаривает. Они, наконец, послушают. Может, кто-то задумается.

— Ага, — пробубнил Степка, — задумаются. Над тем, как меня еще сильнее макнуть.

— Это шанс, — ответил пацану я. — Он есть. Так попробуешь этот шанс использовать или нет?

…Степка согласился.

— Итак, — рявкаю я, — ситуация. Все знают, что Степану Нетребко был объявлен бойкот. Неофициально. Одним человеком. Но к этому бойкоту почти все присоединились.

Гляжу на Егора, да и многие к нему повернулись. Строганов окаменел, тоже глядит на меня в упор, желваки набухли. Ну что ты, Егор, ты ж нормальный парень. Давай не будешь вот так?..

Опомнившись, ставлю на место стакан: как-то я его чересчур сильно стиснул.

Продолжаю:

— Я хочу подчеркнуть вот что. Мы не станем сейчас обсуждать сам бойкот, справедлив он или несправедлив. По крайней мере, официального решения я от вас хочу не насчет бойкота. А вот по какому вопросу, внимание.

Показываю на огонек на руке Степана — оранжевый, почти красный.

— Из-за бойкота с Нетребко никто не хочет работать, а это сказывается на рейтинге, напрямую. — Еще на нем сказывается, что Степану перестали давать списывать, но на последнем не заостряю. — То есть, смотрите. Никаких правил, которые на рейтинг влияют, парень не нарушал. Однако тот ползет вниз. А значит, Нетребко светит… каторга, если не повезет. С бойкотом разбирайтесь сами — это ваше дело. Но я выношу предложение: приплюсовать Степану к рейтингу сорок баллов. Что скажете?

Опускаюсь на стул.

Вообще-то мой расчет в том, чтобы изловить двух зайцев: поднять Степе рейтинг, а вместе с тем, ну… растопить лед, что ли. Обсуждение — это уже не бойкот. А дадут парню сегодня баллов — завтра, глядишь, и заговорят с ним. Оно так работает.

Руку тянет Фредерика.

— Рейтинг должен начисляться и отниматься за конкретные вещи, — рассуждает кхазадка, — по правилам. За драку, например, каждому понятно, почему рейтинг падает. Бойкота в этом списке нету. Значит, баллы Нетребко теряет несправедливо. Я — за то, чтобы ему начислить. А то он скоро в отрезки съедет ни за что.

— А чо плохого в отрезках? — басит с заднего ряда Бугров. — Мы не люди, что ли? В смысле… чо, хуже других? Да?

Проснулся, блин, Илья Муромец. То слова не вытянешь, а то раздухарился.

— Никита. В отрезки идешь, в массу или в отличники — каждый из вас сам решает. Я тут не неволю. И мы сейчас обсуждаем не это! Мы обсуждаем конкретный случай и конкретные баллы.

— Пошли к нам, Нетребко, нам как раз надо, чтобы кто-то в подвале убрался, — шипит рядом с Бугровым Эдик Гортолчук. — Тряпки — твои, понял?

— За высказывания не по делу — буду удалять из зала, — предостерегаю я. — Все услышали?

— А я по делу готов! — вскакивает Гортолчук. — Готов! Разрешите? — отвешивает поклон.

Ох, не этого я ждал. Не Эдика…

— Говори.

Лицо эльфа становится мрачным, желчным.

— Вы сказали — никаких правил, которые влияют на рейтинг, Нетребко не нарушал, — заявляет он. — Так вот, Макар Ильич, это вранье. Просто есть формальные правила, а есть неформальные. Но они — тоже часть жизни колонии.

Он переводит дух, все заткнулись. Кажется, слышно, как мухи жужжат.