конце концов переубедил Мольтке, так что тот решил отозвать объявление войны Франции, которое уже было отправлено! За ним послали; но телеграмма уже ушла! Слишком поздно! (Монжела слышал это от Хефтена.) Значит, твердой, ясно продуманной воли не было даже у военных.

В качестве психологической пробы Дитриха Бетмана прилагаю начало полученного сегодня от него письма: «Зоннматт, близ Люцерна. 18.VI.1919». Сначала карандашная пометка вверху письма: «Прочти это, даже если тебе скучно – и хотя события уже, возможно, обогнали его». (Напоминает Фридриха Вильгельма IV.) «Дорогой Гарри, дойдет ли до тебя это письмо? – Я слышал, что ты политически очень активен. Как твой друг, а ты знаешь, что я друг, ведь я дал тебе обещание – я, разумеется, защищаю тебя перед немногими людьми, которых вижу, от нападок, от упрека, что тобой движет честолюбие, и т. д. Я думаю, что знаю тебя достаточно хорошо. Конечно, в твоей груди обитает много людей: воля к действию, которую низкие твари так часто смешивают с честолюбием, должна быть благородной. И в это я верю относительно тебя. Я воздерживаюсь от всяких суждений, верен ли избранный тобой путь, так как я пребываю в полной темноте. Я сейчас не мог бы действовать, и я бы запретил себе всякое суждение о своем бездействии, ибо лишь я могу быть судьей, следую ли я своей совести и неумолимому пути развития, и т. д.»

Берлин. 28 июня 1919. Суббота

Наш главнокомандующий Белль и новый министр иностранных дел Герман Мюллер подписали мирный договор в Версале.

Берлин. 29 июня 1919. Воскресенье

Был в демократическом клубе с Ромбергом, который ушел в отставку из-за подписания. Он зондировал меня насчет Ранцау и диктатуры. Его идея заключается в том, чтобы коллегия из трех человек (триумвират), включая Ранцау, захватила власть: Ранцау, социал-демократ и «независимый», например Гильфердинг, как социализирующий диктатор. Он просил меня прощупать «независимых» насчет Ранцау.

Веймар. 9 июля 1919. Среда

Ратификация мирного договора в Национальном собрании. Заседание проходило достойно – за исключением тона, каким Ференбах прервал овации, последовавшие за речью националиста Трауба; его резкий, уродливый наставнический тон противоречил трагическому величию этой ужасной минуты.

Веймар. 22 июля 1919. Вторник

Вечером приехал из Берлина.

Веймар. 23 июля 1919. Среда

Виктор Науманн снова остановился у меня. Утром в Национальном собрании. По программе – выступления премьер-министра Бауэра и министра иностранных дел Германа Мюллера. Речь Бауэра, написанная Ульрихом Раушером, довольно хороша и эффектна. По существу, она провозглашает крайне неприятный мне государственный социализм. Речь Мюллера слаба и бесцветна. Единственную более теплую ноту он нашел, говоря о Франции; для немецкого министра иностранных дел в момент, когда Франция поставила нам ногу на шею, это довольно странно. Все, с кем я говорил, разочарованы речью и манерой Мюллера. Из моей с ним беседы я вынес впечатление о немного наивном, порядочном и бодром молодом человеке – примерно из тех, кто мог бы добросовестно управлять солидной средней торговой фирмой. Он также заметно смущен и неуверен в личном общении. В нашей внешней политике при нем не будет совершено великих дел. Il est un peu gogo![375] Со временем, несомненно, он позволит убедить себя в собственной значимости и незаменимости, хотя пока еще скромен. К моему проекту Лиги Наций, с которым ознакомился в Voss[ische Zeitung], он относится, по его словам, с симпатией.

Вечером у меня ужинали ван де Вельде, недавно снова здесь появившийся, и Виктор Науманн. Науманн, предложивший мою кандидатуру послом в Брюсселе, говорит, что Ханиель и Розенберг весьма благосклонно отнеслись к этому назначению. Ван де Вельде пришел от этой мысли в восторг. Сулит всяческую поддержку и рекомендации – особенно Лефебюру, секретарю короля[376]. Науманн [пошлет рекомендацию] королеве через ее мать[377].

Веймар. 24 июля 1919. Четверг

Крупные политические дебаты сегодня были прерваны из-за депутатских запросов. Как обычно, завтракал с Виктором Науманном, депутатом Рихтгофеном и ван де Вельде. Вечером у меня ужинали, помимо Науманна, также Надольный и Вальтер Шюккинг. Надольный сообщил мне, что в общих кругах меня считают «независимым». Я указал ему, что состою зарегистрированным членом Демократической партии и стремлюсь избегать классовой борьбы; следовательно, не могу считаться «независимым». Ван де Вельде также сказал, что Зольф заявил ему в Швейцарии, будто я стал спартакистом.

Веймар. 25 июля 1919. Пятница

Сегодня наконец состоялось крупное политическое противостояние. Утром оно началось с речей депутата-центриста Браунса и прусского министра земледелия Брауна, а после полудня напряжение разрядилось во время одного из самых драматичных заседаний, какие когда-либо видел парламент. Немецкий националист Грефе – стройный, утонченный, со своего рода испанской нервностью, аристократичным бледным лицом и уже слегка седеющей остроконечной бородкой – обрушился на Эрцбергера и революцию, возлагая на них ответственность за катастрофу; в частности, на Эрцбергера (на основе разоблачений Бото Ведeля) как на виновника утечки информации о секретном докладе Чернина от апреля 1917 года[378]. Речь Грефе была риторически чрезвычайно эффектна: бледное, серьезное лицо с тонкими чертами, красивый, хорошо поставленный голос, тяжкое обвинение в том, что из-за неосторожности Эрцбергера мир в 1917 году был сорван, а затем цитата из речи Бисмарка с намеком на то, что Эрцбергер, возможно, был подкуплен Австрией или Францией. Эрцбергер, до этого сидевший у министерского стола, улыбаясь, как полная луна, побледнел, покраснел и закричал: «Бессовестно! Что вы этим хотите сказать?» Но Грефе не сбился с мысли и повторил цитату. С этой минуты стало ясно, что это схватка не на жизнь, а на смерть, что две исполинские силы, далеко выходящие за пределы театрального зала, вцепились друг другу в глотку.

Когда Грефе сел, казалось, риторически ситуацию уже нельзя усилить. Эрцбергер – со своей мещанской фигурой, грубым диалектом, грамматическими ошибками в речи – сначала явно проигрывал; хотя начал он очень ловко и драматично: «И это всё?» Я стоял прямо за ним у трибуны и видел его плохо сшитые, грубые ботинки, его нелепые брюки, собранные винтообразными[379] складками на полных круглых ягодицах, его широкие, приземистые крестьянские плечи – весь этот толстый, потный, неприятный, мелкобуржуазный тип был в непосредственной близости от меня: я видел каждое неуклюжее движение грузного тела, каждую смену цвета на толстых, упругих щеках, каждую каплю пота на жирном лбу. Но постепенно из этой забавной, косноязычной, неуклюжей фигуры поднялось страшнейшее обвинение; дурно построенные и плохо произнесенные фразы выстраивали факт за фактом, сплачивались в ряды и батальоны, обрушивались на правых, как дубины. Те сидели, совсем бледные, сгорбившиеся, съежившиеся, изолированно в своем углу. Когда он зачитал телеграмму Пачелли[380], у нас у всех кровь бросилась в голову. Старый Нушке, стоявший рядом со мной, выглядел так,