У тебя завтра выходной, мои без меня тоже прекрасно справятся. Так что давай нормально поужинаем. И потом, полные сил…

Договаривать я не стал, притянув ее к себе и поцеловав.

— Тогда давай сходим в одном место. Тут как раз всего два квартала. Мне на работе про это место все уши прожужжали. Соня, знаешь же Соню, которая у Лары бывает по четвергам, с косой? Так вот Соня водила туда жениха знакомиться с матерью, и та сказала, что так утку готовила только ее бабушка. Я просто должна это попробовать, раз уж ты меня лишаешь моментального удовольствия.

— Не лишаю, а откладываю, чтобы ожиданием оно успело настояться, — улыбнулся я. — Но против утки ничего не имею, разумеется.

Место оказалось в переулке, в стороне от больших витрин. Одноэтажный каменный дом, крыльцо в три ступени, чищенное до камня, над дверью кованый кронштейн и вывеска: «Семь ложек». Буквы старые, глубоко резанные, недавно подновленные золотом по дереву. В окнах, за короткими занавесками, горел теплый желтый свет.

Внутри было маленькое, уютное тепло, накрывшее нас с порога. У входа стояла вешалка темного дерева, отполированная локтями и воротниками до блеска, и мы еще возились с Вариным пальто, когда из глубины зала нам навстречу вышли.

Зал был на восемь столов, беленые стены, низкий потолок с темной балкой посередине. В углу дышала жаром изразцовая печь, у печи дремал черный кот, свернувшись бубликом на специально положенной подушке.

Пахло сдобой, топленым маслом и еще чем-то яблочным, из глубины кухни. Скатерти были простые, льняные, но крахмальные до хруста, и на каждом столе стояла лампа под матовым колпаком, отчего свет в зале лежал островками.

У буфетной стойки, между счетами и вазой с сушками, висела в рамке старая светопись: усатый человек в фартуке стоял на крыльце этого самого дома, положив ладонь на плечо мальчику, и щурился на солнце.

Час был поздний, зал почти пуст. У окна доедала десерт пожилая пара, судя по неспешности, здешние завсегдатаи. Больше никого.

К нам вышла девушка лет восемнадцати, в переднике поверх темного платья, с гладко убранными волосами. Держалась она непринужденно, и по тому, как она поправила скатерть на соседнем столе мимоходом, было ясно, что зал этот ей знаком едва ли не больше, чем мне — лавка.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, куда понравится. У печки теплее всего, но кот храпит.

— Кот храпит? — заинтересовалась Варя.

— Как городовой, — серьезно подтвердила девушка. — Мы привыкли, но гостей иногда смущает.

Мы сели через стол от печки, в компромиссном отдалении от кота. Варя стянула перчатки, огляделась, и я увидел, как у нее теплеют глаза. Она любила такие места.

Карточка меню была написана от руки, крупным круглым почерком, и коротка: всего с десяток блюд, не считая гарниров и напитков.

— Утку, — сказала Варя раньше, чем я открыл рот. — Ту самую, с яблоками. И расстегай. А тебе?

— Щей, — сказал я. — Со сметаной. И тоже пирог.

— Щи у нас суточные, вчерашние, — предупредила девушка. — Это лучше, чем свежие, но некоторые не верят.

— Я верю. Несите.

— И морсу, — добавила Варя. — Есть морс?

— Брусничный. Дедовский рецепт, на меду.

— Значит, брусничный.

Девушка улыбнулась, впервые за разговор, коротко и светло, записала и ушла за перегородку, откуда тут же зазвучал приглушенный стук ножа.

Кот у печки приоткрыл один глаз, оценил нас на предмет утки, которой еще не было, и глаз закрыл.

[Хороший кот. Ленивый только. Хоня бы у меня так не разлегся, у него служба. Хотя, если по совести, подушку я бы ему тоже положила. Даром что механический. Да и дом правильный. Хотела бы я так пахнуть яблоками.]

«Ты пахнешь воском и латунью. Тоже неплохо».

[Воском и латунью пахнет мастерская. А я вся разная. Ладно, не отвлекайся. Ты все-таки на свидании.]

Варя тем временем пристроила ладони вокруг лампы, грея пальцы.

— Смотри, какая балка, — сказала она вполголоса. — Ей лет сто, не меньше. Видишь затесы?

— Следят, — одобрительно кивнул я.

— Следят с любовью, — уточнила Варя. — Это разные вещи.

Щи оказались такими, что я ел, не в силах сказать ни слова. Темные и наваристые, с глубиной вкуса, какая нарастает со временем и не подделывается никакими приправами. Сметана стояла отдельно, в глиняном горшочке. Расстегаи принесли горячими, с надрезом сверху, и в надрез был долит ложкой бульон, по всем правилам.

— Дай попробовать, — потребовала Варя, дотянулась своей ложкой до моей тарелки и замерла с ложкой во рту. — Так. Беру свои слова обратно.

— Какие слова?

— Все, которые я когда-либо говорила о щах. Я, оказывается, до сегодняшнего дня щей не ела. Ела что-то другое под этим названием.

Утка, впрочем, была еще лучше щей. Кожа была зажарена до тонкого хруста, а мясо сходило с кости просто от прикосновения вилки. Яблоки внутри дошли до прозрачности и отдали кислоту жиру, а жир им сладость. Варя после первого куска закрыла глаза.

— Все, — сказала она. — Передам Соне, что ее сведения подтвердились полностью. Петя, мы будем сюда ходить. Это не обсуждается.

— Я и не спорю.

Она смеялась глазами, и в желтом свете лампы, с растрепавшейся от ветра прядью у виска, была до того хороша, что я на секунду забыл вообще про все. Пожилая пара у окна расплатилась и ушла, звякнув дверным колокольчиком. Девушка убрала за ними, задернула на входной двери занавеску и убавила лампы у пустых столов. Зал стал еще меньше и еще теплее.

Мы не спешили. Спешить было некуда. Девушка унесла тарелки и вернулась спросить про сладкое.

— Есть яблоки печеные, с медом и орехом. Мама сегодня делала.

— Две порции, — безапелляционно сказала Варя.

Яблоки принесли в глиняных плошках, распаренные до того, что кожица собралась гармошкой, с озерцом темного меда в вырезанной серединке. Я ел и думал, что вечер удался целиком, от увертюры до этого меда.

А потом услышал тихий плач.

Глава 4

Плач доносился из-за перегородки, из глубины, там где кухня, сдавленный, задушенный в платок или в ладони: человек очень старался, чтобы не услышали, но уже не мог перестать. Женский, немолодой. Звук держался секунды три, потом оборвался, будто человек зажал себе рот, потом прорвался