Через час кухня снова в порядке. Нико помог починить клапан, Кото поклялся перепроверить все трубы, а Нинея молча приготовила нам чай с успокаивающими травами.

— Спасибо, — говорю я Нико, когда мы остаемся одни на террасе. Солнце нагрело за день теплые деревянные ступени, и мы садимся прямо на них. Есть в этом какая-то деревенская романтика.

Он пьет чай, глядя в сторону своего виноградника:

— Ты бы позвала меня раньше. Я бы помог с этим котлом.

— Я не знала, что тебе интересны мои котлы, — огрызаюсь я, но без злости.

Нико поворачивается, и в его глазах появляется знакомый огонек:

— Мне интересна ты. И все, что может взорваться у тебя прямо под носом, а ты даже не заметишь.

Я хочу ответить колкостью, но вдруг замечаю, что его руки слегка дрожат. Неужели действительно испугался? За меня.

— Спасибо, — повторяю я уже серьезно.

Солнце клонится к закату, окрашивая виноградники в золото. Где-то в саду шуршат земляные малыши, приводя в порядок перепуганные растения.

— Останешься на ужин? — неожиданно для себя спрашиваю я.

Нико поднимает бровь:

— Это плата за спасение?

— Нет, — улыбаюсь я. — Это просто ужин.

Что-то теплое и легкое разливается у меня в груди, и так отчаянно хочется обнять его, прижаться к горячему, сильному телу, но стеснение связывает до беспомощности, и я лишь подвигаюсь чуть ближе, слегка касаясь своей рукой его плеча.

Большие надежды

Просыпаюсь рано, на этот раз не от шума или присутствия в кровати саламандровой мелкотни, а от неясного предвкушения. За окном еще сумрачно. В горах рассвет приходит медленно, сначала небо сереет, потом розовеет по краям, и только потом солнце пробивается сквозь пики Рагнахорна. Но сегодня мне некогда ждать. Завтра большой базарный день, и я хочу показаться там во всей красе.

Кухня встречает меня запахом фруктов, терпким, с легкой горчинкой. Зажигаю фонарь, и свет дрожит на бутылках, расставленных вдоль стола. Их много, гораздо больше, чем в прошлый раз.

— Хватит? — спрашивает Кото, вылезая из-за котла с видом заправского разбойника. Его руки в липком соке, а в волосах застряла долька лимона.

— Хватит, — киваю я, хотя знаю, что не хватит. Ни бутылок, ни сил, ни времени. Но мы все равно попробуем.

Сад за окном еще спит. Тени длинные, воздух свежий, и даже старые яблони стоят, закутавшись в туман, будто в оборванные шали. Я выхожу на террасу и вдыхаю полной грудью. Под босыми ногами поскрипывают доски, от чашки с чаем поднимается душистый пар. Хорошо.

Здесь пахнет иначе, чем в моем мире. Трава гуще, слаще. Цветы ярче, даже если это просто одуванчики. А лимоны… Боги, эти лимоны. Они пахнут так, будто в них заперли кусочек солнца.

— Люба! — Нинея машет мне из-за кустов. — Смотри, что нашла!

Она держит в руках старую корзину, наполненную до краев бутылками. Кривыми, пыльными, но целыми.

— В сарае были, — поясняет Кото. — Под грудой тряпья.

Я беру одну, стекло холодное, с зеленоватым отливом. На дне полустертая гравировка:"Криниани. 312 год".

— Это же…

— От старых хозяев, — шепчет Нинея, как будто боится их потревожить.

Я внезапно представляю их, мужчину и женщину, которые когда-то так же, как я, разливали здесь нектар. Их руки в соках и пыли, их смех, эхом разлетающийся по саду. «Без хозяина дом сирота», вспоминаются мне слова. Кто же это говорил? Нико или, может, Гела? Но на какую-то долю секунды мне кажется, я нащупываю ответ на загадку старого сада. Что-то такое внутри, пусть пока не осознаваемое разумом, но уже понятое чувствами.

— Будем использовать, — говорю я твердо.

Последний лимон падает на большую, старую разделочную доску с глухим стуком. Я вытираю пот со лба, солнце уже клонится к горам, окрашивая сад в медовые тона.

— Последний ящик! — Кото вылезает из-под куста, красный как рак. В руках у него три кривобоких бутылки, найденные бог знает где.

Нинея тем временем осторожно опускает в каждую емкость дольки лимонов и тех странных больших душистых мандаринов, что растут у нас в саду, а также веточки мяты. Один из водяных саламандрят так и норовит влезть в бутылку, и Нинея осторожно преграждает ему путь.

— Я вся насквозь пропиталась соками, — смеется она, нюхая ладони, — лучше любых духов!

Но все-таки идет умыться, духи духами, а липкие руки никто не любит. Саламандренок спешит за ней, ловко вскакивает на плечо.

— Вода! — вдруг кричит Нинея откуда-то из кустов, а спустя миг появляется и сама, всклокоченная, с мокрыми волосами и руками, но бесконечно довольная. — Он показал мне родник! Вода там такая, что хоть Бестарду на алтарь ставь. Чистая, холодная, кажется, даже звенит, как хрусталь.

Мы идем за ней. В глубине сада, за старым кизилом, из земли бьет ключ. Вода настолько прозрачная, что видно каждый камешек. На дне сидит, искрясь, как звезда, саламандрик. Я опускаю руку и тут же вздрагиваю: вода ледяная.

— Идеально, — шепчу я, представляя себе стеклянную бутылку, полную холодного лимонада, по вспотевшему боку сбегает кристальная капля.

К счастью, родник не так далеко от дома и носить воду не сложно. Даже странно, как я его раньше не замечала? Или раньше его и не было? Может, это работа саламандриков? А что, земной топнул, водный хлопнул, вот вам и родник. Подключим огненного, и котел будет не нужен. Мне становится так смешно, что я чуть не роняю бутыль с водой. Нет, мне все-таки очень повезло с питомцами.

К вечеру кухня напоминает поле боя. На столе батареи бутылок, в каждой солнечные дольки лимонов, алые ягоды, изумрудные веточки мяты. Мы работаем молча, только стекло звенит, да вода плещется.

— Надо залить с ночи, — говорю я, — чтобы лучше настоялось.

Кото кряхтит, затягивая последнюю пробку. Нинея уже дремлет, свернувшись калачиком на скамье. Даже саламандры устали и устроились уютными клубочками кто где. С огненными проще всего, они ночуют в очаге, где всегда теперь тлеют угли. А вот прочие расползаются по саду, кто в ямки под корни деревьев, кто в родник или, может, даже добираются до реки.

Я спускаю бутылки в погреб, прохладный, пахнущий землей и старым деревом. В последний момент меня останавливает странное чувство, будто я что-то забыла.

— Люба? — Кото зевает во весь рот. — Что-то не