Он шагнул к дородной горничной, та шарахнулась от него, как от прокаженного.

— Уби-или-и! — завыла она, выскакивая на лестничную площадку.

На ватных ногах Дмитрий Николаевич с трудом вышел вслед за горничной. Напуганная девушка бежала вниз, продолжая голосить. Руднев тяжело опустился на ступени и привалился спиной к кованым перилам. До него наконец дошло, почему девица смотрела на него с таким ужасом: его руки и одежда были перепачканы свежей кровью.

Задержанный по подозрению в совершении убийства гражданин Руднев Дмитрий Николаевич сидел на шатком стуле, выставленном в центр кабинета сотрудника уголовного розыска Велизара Евграфовича Маркизова, в прошлом чиновника особых поручений Московской сыскной полиции в чине титулярного советника. Сам товарищ Маркизов, как-то болезненно скрючившись за своим столом, вел допрос задержанного и собственноручно записывал его показания аккуратным почерком опытного канцеляриста. Помимо хозяина кабинета тут же находились двое его коллег: бывший рабочий рябушинского Автомобильного московского общества[30] большевик товарищ Котов Семен Гаврилович и еще один сыщик «из бывших» Савелий Галактионович Савушкин.

Настроение всех трех сыщиков никак не соответствовало профессиональной норме, требующей от дознавателей невозмутимости и бесстрастности. Маркизов был смущен и даже немного напуган, Савушкин — не на шутку встревожен и растерян, а Котов — зол и обижен.

Эмоции последнего объяснялись тем, что, хотя дело об убийстве в балихинском доме было поручено ему, Семену, вести допрос подозреваемого товарищ Трепалов доверил старорежимцу Маркизову, да еще и велел потомственному пролетарию Котову слушать и набираться опыта. Более всего Семена возмущало даже не это унизительное «набираться опыта», а то, что Маркизов непременно разведет канитель, хотя и ежу понятно, что контрик этот никакой не подозреваемый, а самый что ни на есть душегуб и убийца. И нечего тут сопли по протоколу размазывать! К стенке его, гада, и вся недолга!

Еще больше бесило товарища Котова, что товарищ Трепалов разрешил присутствовать на допросе Савушкину, который мало того, что несознательный беспартийный элемент, так еще и, по собственному же признанию, ходит у преступника в друзьях. Тут уж, извините, товарищи, совсем какая-то контрреволюция и безответственное потакание мелкобуржуазным проискам складывается!

— Задержанный, назовите себя, — промямлил Велизар Евграфович, избегая встречаться с подозреваемым взглядом.

— Руднев Дмитрий Николаевич, — равнодушно ответил задержанный.

Его имя и без того было отлично известно Маркизову, но сыщик явно не желал иметь ничего общего с подозреваемым в убийстве бывшим внештатным консультантом Московской сыскной полиции. Дмитрий Николаевич не был на него за это в обиде. Ему ли осуждать бывшего титулярного советника, когда сам он рисует афишки для сомнительного пролетарского искусства и терпит по отношению к себе хамство в трамваях.

— Вы были знакомы с убитым?

— Я его не знаю.

— Как вы оказались на месте преступления?

— Я следил за этим человеком.

— За убитым?

— Да.

— Зачем вы за ним следили?

— Я заметил, что он шпионил за Белецким. Хотел понять, что все это значит.

— Кто такой Белецкий?

Велизар Евграфович наконец поднял глаза от протокола и посмотрел Дмитрию Николаевичу в лицо. Во взгляде сотрудника уголовного розыска читалась безысходная злая тоска, казалось, взгляд этот говорил: «Будь ты проклят, Руднев! Мне и так несладко, и еще ты на мою голову!»

— Белецкий Фридрих Карлович, мой друг, сотрудник редакции «Московского листка».

— Сотрудник «Московского листка»? Журналист?

Тут уж Маркизов, отлично все знавший про Белецкого, явно перегнул палку. Дмитрий Николаевич почувствовал, как в нем поднимается гневная волна.

— Нет, — сухо отчеканил он, прожигая Маркизова взглядом. — Он корректор и переводчик. И вам, Велизар Евграфович, это прекрасно известно. Может, хватит терять время на бессмысленные вопросы?

— Вы, гражданин задержанный, не смейте на представителя рабоче-крестьянской власти голос повышать! — рявкнул на зарвавшегося буржуя Котов. — И он вам не Велизар Евграфович, а товарищ сотрудник уголовного розыска Маркизов!

— Дмитрий Николаевич, пожалуйста, — тихо попросил Савушкин, — просто отвечайте на вопросы.

Семен Гаврилович громко презрительно цыкнул и сплюнул на пол. Какие на хрен вопросы?! Ведь и так все ясно! Но «бывшие» продолжали тянуть резину.

— Хорошо, гражданин Руднев, давайте перейдем к сути происшествия, — снова как-то вяло забормотал Маркизов, утыкаясь в протокол. — Расскажите во всех подробностях, как вы оказались на месте преступления.

Дмитрий Николаевич, ничего не скрывая, поведал обстоятельства давешних событий. Велизар Евграфович скрупулезно записал каждое его слово.

— То есть вы, гражданин Руднев, утверждаете, что оказались в этой квартире абсолютно случайно? — спросил он, когда Дмитрий Николаевич окончил свой рассказ.

— Да.

— В таком случае как вы объясните, что, в соответствии с показаниями гражданки Прониной Марии Ивановны, звоня в двери обеих квартир, вы спрашивали некую гражданку Эпельман?

— Эпельгольц, — поправил Руднев и в свою очередь спросил: — Пронина? Это та горничная, что шум подняла?

— Да. Именно она. Так кто такая эта Эпельгольц?

— Эсфирь Шимоновна Эпельгольц, актриса театра имени II Всероссийского съезда Советов.

— Я так понимаю, вы, гражданин Руднев, тоже в этом театре служите? — уточнил Маркизов, с чрезмерной тщательностью вчитываясь в изъятое у Руднева удостоверение работника культпросвета.

— Да, — терпеливо ответил задержанный, — я служу в этом театре. Я театральный художник.

Котов, которого с души воротило от всей этой тягомотины, снова смачно сплюнул.

— Ясно, — игнорируя грубую экспрессивность коллеги, проговорил Велизар Евграфович. — Так почему вы спрашивали актрису Эпельгольц, гражданин Руднев?

— Мне нужно было как-то объяснить, почему я звоню в дверь к незнакомым людям, — тускло произнес Дмитрий Николаевич, которого к тому времени начала одолевать невыносимая усталость. — Самый очевидный повод в таком случае — поиск какого-нибудь человека. Вот я и назвал первую пришедшую мне в голову фамилию.

— Первую пришедшую в голову? — с вопросительной интонацией повторил Маркизов и чиркнул по лицу Руднева проницательным взглядом. — Какие отношения вас связывают с гражданкой Эпельгольц?

Совсем не к месту Дмитрию Николаевичу отчетливо вспомнился цветочный запах темных, как палисандр, волос и тепло мягких дразнящих губ Фифы.

— Это не имеет отношения к делу, — ответил он, слабо мотнув головой. — Я же сказал, что назвал ее фамилию просто потому, что она всплыла в моей памяти.

— Дмитрий Николаевич, — снова тихо вмешался Савушкин, — если эта женщина — ваша хорошая знакомая, она сможет подтвердить, что у вас не было причин искать ее в том доме. Это будет свидетельствовать в пользу вашей версии.

Возмущенный неуместными обсуждениями какой-то еврейской бабы и неприкрытым потворством убийце со стороны товарища Савушкина, Котов уж собрался высказаться, но Велизар Евграфович его опередил.

— Савелий Галактионович, я бы попросил вас воздержаться от замечаний! — возмущенно потребовал он. — Иначе я буду настаивать на вашем удалении с допроса!.. А вам, гражданин Руднев, я имею сказать, что даже если десяток Эпельгольц поклянутся в вашей невиновности,