меня спиной к коврику и нависая сверху. От него пахнет утренним гелем для душа, теплом и тем самым кедром.

— Твои панкейки — это контрабанда, за которую положен штраф, фея-крестная, — его голос падает до того самого интимного, вибрирующего баритона, от которого у меня до сих пор мурашки по коже.

— И как же я буду расплачиваться? — я закидываю руки ему на шею, чувствуя, как внутри все затапливает огромная, теплая волна абсолютного счастья.

— Папа! Мама! Ням-ням! — раздается возмущенный писк Алисы.

Мы поворачиваем головы. Двое наших детей стоят над нами, перемазанные сиропом от ушей до пяток.

В руках Макса зажат блинчик, а Алиса пытается вытереть липкие ладошки о спортивные штаны Тимура.

Арбатов смотрит на своих перемазанных сиропом детей, на меня, лежащую на полу в его объятиях, переводит взгляд на гири в углу и внезапно начинает смеяться — громко, глубоко и искренне.

— Знаешь, Соня, — говорит он, наклоняясь и оставляя на моих губах быстрый поцелуй. — Пожалуй, ты была права. Иногда можно и без боли.

Я счастливо смеюсь в ответ, обнимая его за шею.

И в этот момент, в этой шумной, липкой от сиропа и заваленной игрушками гостиной, я абсолютно точно знаю: вот она. Наша самая настоящая, самая громкая и самая полная гармония.