интерес полиции был сосредоточен в основном на районах и кварталах, расположенных окрест колбасной фабрики. Теперь же было решено сосредоточиться на самом предприятии и жилом доме семьи Лютгерт. Логика этого решения выглядит довольно странной, поскольку именно с жилого дома и следовало начинать поиск. Если говорить начистоту, то автор склонен думать, что именно так оно и было в действительности — то есть дом и фабрика осматривались с самого начала — но в силу неких причин этот осмотр либо не был доведён до конца, либо… появились некие предпосылки для проведения повторного осмотра.

Во всяком случае, на эту странность следует сейчас обратить внимание — она отнюдь не единственная в этом деле. В своём месте нам ещё придётся хорошенько проанализировать действия полиции в этом расследовании и те результаты, которыми эти действия увенчались.

Предполагая, что если с Луизой что-то и произошло, то на пути из спальни Льюса к её собственной спальне, полицейские тщательно осмотрели эту часть особняка Лютгертов. В результате были обнаружены бурые пятна на дверной панели со стороны спальни Луизы. Пятна эти были сочтены каплями человеческой крови, но в этом месте необходимо отметить, что развитие судебной медицины того времени не позволяло идентифицировать человеческую кровь[4]. Пятна на дверной панели были распределены так, как будто они падали с некоего предмета, проносимого мимо двери. Этот вывод следует признать очень лукавым, и довольно сложно понять, как же именно они выглядели. У нас нет точного описания этих «кровавых следов» — мы не знаем их количества, размера, формы, точного расположения на дверном полотне [высота от пола, расстояние от петель]. Тем не менее полицейские посчитали, что капли попали на дверь с головы женщины, которую выносили из спальни на руках. Этот вывод, сам по себе довольно спорный, вызвал воодушевление детективов, которые решили, что идут в верном направлении, и продолжили осмотр дома с максимальной тщательностью.

Рвение их оказалось вознаграждено! На кухне был найден пестик, покрытый бурыми пятнами, которые полицейские также сочли человеческой кровью.

Таким образом, получалось, что убийство [или по крайней мере тяжёлое ранение] Луизы Лютгерт имело место в доме. В этой связи интересной представлялась деталь, на которую полицейские обратили внимание в первый же день обследования колбасной фабрики [точнее вечер 15 мая]. Они попросили показать им помещения заводоуправления. Осматривая их, они отметили необычную чистоту пола в кабинетах, что сильно контрастировало с общей неряшливостью обстановки. Капитан Шаак, узнав о необычной чистоте пола в заводоуправлении, глубокомысленно предположил, что преступник попытался играть с полицией. Лютгерт умышленно приказал самым тщательным образом вымыть пол в офисных помещениях, рассчитывая, что это отвлечёт внимание детективов от настоящего места совершения преступления — спальни Луизы.

Производственные помещения колбасной фабрики Адольфа Лютгерта на бульваре Диверси. Рисунки сделаны по фотографиям с целью удобства их воспроизведения в газетах.

Полицейские не могли не допросить людей, работавших на фабрике. Процесс производства колбасных изделий ещё не был запущен, поскольку в помещениях фабрики продолжался монтаж оборудования, но некоторое количество рабочих являлось на фабрику на протяжении всего апреля практически ежедневно. Они занимались уборкой территории и помещений, а также тем, что мы сейчас называем пуско-наладочными работами. Их опросы ничего ценного полиции не дали — рабочие сообщали, что Адольф Лютгерт принимал самое деятельное участие в подготовке фабрики к запуску и появлялся практически ежедневно.

Намного более интересными оказались показания некоего Фрэнка Бялка (Frank Bialk), крупного мрачного мужчины, исполнявшего обязанности ночного сторожа. Кроме него в фабричном штате имелся и второй сторож — Фрэнк Одоровски (Frank Odorofsky) — но именно Бялк, дежуривший в ночь с 30 апреля на 1 мая, сообщил полицейским то, что они хотели услышать. По его словам, Адольф Лютгерт, не доверяя сторожам, частенько обходил территорию фабрики в тёмное время суток лично, проверяя целостность решёток на окнах и замков на дверях. Обычно он это делал с парой огромных английских догов, но собаки пропали в последней декаде марта, о чём в своём месте уже упоминалось.

В последние дни апреля Лютгерт отдал Бялку несколько довольно странных распоряжений, которые тот и выполнил. Первое распоряжение было связано с переноской в подвал 2-х бочек с неким сыпучим материалом, которые были привезены ещё в марте предшествующего года [то есть 1896 года] и до того стояли без надзора на 3-м этаже здания. В бочках хранился какой-то очень мелкий порошок, похожий на цемент, только розового цвета. Бялк являлся этническим немцем в возрасте 64 лет, не очень хорошо владевшим английским языком, и потому впоследствии его допрашивали на родном ему немецком языке. Во время первого допроса свидетель не смог объяснить, что за вещество находилось в бочках, но, по его словам, оно было очень активно и жгло глаза и кожу. Поскольку бочки с розовым порошком были тяжелы — вес каждой превышал 100 фунтов, то есть достигал 45–50 кг — в одиночку с их переносом справиться было сложно. Адольф Лютгерт распорядился, чтобы Фрэнк Одоровски, упоминавшийся выше второй сторож, помог Бялку. Следует заметить, что во время последующих допросов Бялк несколько видоизменил эту часть показаний и стал утверждать, будто в переноске бочек с 3-го этажа в подвал участвовал лично Адольф Лютгерт, но в первоначальной версии этим занимались только Бялк и Одоровски. Сложно сказать, чем объясняется такое изменение показаний, возможно, свидетелю и впрямь было сложно говорить по-английски, а слушателям, соответственно, непросто его понять. Но возможно и иное объяснение — детективы подсказали Фрэнку Бялку, что следует немного подкорректировать повествование и тот благоразумно не стал с этим спорить.

Итак, что же последовало далее? Бялк и Одоровски перенесли обе бочки с третьего этажа в подвал [на обобщенной схеме колбасной фабрики, приведенной на стр. 307 этот подвал находится под кладовой магазина]. После этого Лютгерт отдал другой приказ — пересыпать розовый порошок из бочек в средний из 3-х чанов, стоявших в подвале. Однако от длительного хранения порошок слежался, и извлечь его из бочек оказалось делом совсем непростым. Тут-то Бялк на собственной шкуре — в буквальном значении этого словосочетания! — испытал, до какой же степени едким был порошок, принесённый в подвал. При попытке раздробить слежавшиеся куски порошок мелкой пылью поднимался в воздух и, попадая на кожу, обжигал, точно язык пламени или кислота! Дышать воздухом, в котором находилась взвесь этого порошка, было невозможно — слизистые носа и рта начинали гореть, словно их натёрли красным перцем. Чтобы обезопасить себя от едкой розовой дряни, Бялк надел толстые перчатки и замотал голову тряпьём. Одоровски оказался не столь предусмотрителен — рот и нос он закрыл, а вот руками пренебрёг —