Пистолет не доставал. Либо не успел либо не чувствовал опасности.

Грабители на нефтяных терминалах редкость. Терминал это голый бетон, сталь, трубы и забор с колючей проволокой.

Нечего красть, кроме денег из кармана охранника. А у охранника нефтехранилища в кармане от десяти до двадцати долларов, часы за пятнадцать, водительские права.

Стоит ли это того, чтобы стрелять в вооруженного человека? В Хьюстоне, где за десять минут можно ограбить бензоколонку и получить вдвое больше с гораздо меньшим риском?

Может стоит. Может, это был пьяный бродяга с пистолетом, забравшийся на территорию через дыру в заборе. Такое случается. Просто три дня и две страницы рапорта маловато, чтобы проверить.

Я убрал папку в портфель. Встал, накинул пиджак с вешалки у двери. На вешалке остались два зонта, Дэйва и Маркуса, и кепка Харви Бэкстера, висевшая здесь, по-моему, с прошлого Рождества.

Дома нужно собрать сумку. Легкая одежда, как сказал Коул. Блокнот, карандаши, рулетка. Фотоаппарат «Минолта СРТ-101», казенный, храню в шкафу, давно не доставал. Позвонить Николь, предупредить, что уезжаю на несколько дней.

Завтра в восемь тридцать из Даллеса.

Глава 6

Хьюстон

Аэропорт Даллес в семь сорок пять утра это серый бетонный терминал, спроектированный Ээро Саариненом, с изогнутой крышей, напоминавшей крыло самолета. Внутри стойки регистрации в ряд, табло с щелкающими механическими буквами, рекламный плакат «Истерн Эйрлайнз» на стене, голубой сокол на белом фоне, девиз «Крылья человека».

Очередь у стойки всего три человека, деловые люди в костюмах, с кожаными портфелями. Девушка в голубой форме «Истерн» приняла мой билет, оторвала корешок по перфорации, вернула посадочный талон. Улыбнулась, как положено.

Зал ожидания у выхода номер семь. Пластиковые кресла рядами, оранжевого цвета, привинченные к металлическим рамам. На полу серый ковролин с пятнами от пролитого кофе у автомата «Фарберуэр», из которого за десять центов текла жидкость, отдаленно напоминающая кофе.

Я бросил монету, нажал кнопку, получил бумажный стаканчик горячей коричневой воды. Отхлебнул и тут же выбросил.

У панорамного окна вид на летное поле. Боинг-727 «Истерн Эйрлайнз» стоял у телескопического трапа. Белый фюзеляж с голубой полосой, три двигателя в хвостовой части, регистрационный номер на киле.

Техники в оранжевых жилетах катили тележку с багажом к грузовому люку. Заправщик подъехал со стороны крыла, желтый топливозаправщик «Шелл», готовя шланг толщиной с пожарный рукав.

Посадку объявили в восемь пятнадцать. Я прошел по коридору трапа, нагнулся на входе в фюзеляж, дверь была низковата, и оказался в салоне.

Три ряда кресел, обивка синяя с серым рисунком. Внутри стоял стойкий запах авиационного пластика, освежителя воздуха и табачного дыма.

Последние ряды отведены для курящих, пепельницы вмонтированы в подлокотники. Над головой багажные полки с сетками, кнопка вызова стюардессы и маленький вентилятор, крутящийся с тихим жужжанием.

Я сел у окна, ряд одиннадцать. Некурящий сектор, хотя дым все равно тянулся из задних рядов тонкой сизой дымкой, и к середине полета пропитывал все: волосы, одежду, обложку папки на коленях.

Рядом сел мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с газетой «Уолл-Стрит Джорнал» под мышкой. Вежливо кивнул мне и раскрыл газету. Заголовок на первой полосе: «Никсон уверен в победе на выборах». До голосования три недели.

Я раскрыл папку.

Три листа. Письмо Хамфриса из «Атлантик Ричфилд», полицейский рапорт сержанта Кросби, служебная записка юридического отдела.

Перечитал каждый документ дважды, один раз на земле, один в воздухе, одни и те же слова начинают звучать иначе, когда за окном сорок тысяч футов и кучевые облака над Аппалачами.

Стюардесса в голубой форме принесла завтрак, алюминиевый поднос с крышкой, внутри яичница с беконом, тост, масло в мини-упаковке, апельсиновый сок в стеклянной бутылочке. Горячая салфетка, скрученная в рулон.

Я отодвинул поднос оставив сок. Открыл блокнот.

Самолет набрал высоту и лег на нужный курс. За окном ровная белая равнина облаков до горизонта. Стюардесса разносила кофе.

Мужчина рядом шуршал газетой, биржевые котировки. Где-то сзади кто-то закурил, и через минуту запах «Мальборо» дополз до одиннадцатого ряда.

Три часа в воздухе. Я перечитывал рапорт, делал пометки, возвращался к блокноту. Когда перечитываешь один и тот же текст в пятый раз, начинаешь видеть не слова, а пробелы между словами. То, чего в тексте нет.

Сосед закрыл газету, сложил аккуратно, убрал в карман сиденья.

— В Хьюстон по делам? — спросил он.

— Да.

— Нефть?

— В некотором смысле.

Он кивнул, как будто не ожидал другого ответа. В Хьюстон семьдесят второго года летели либо по нефтяным делам, либо к родственникам. Третьего варианта не существовало.

Самолет начал снижение за час до посадки. Облака расступились, и внизу открылся Техас, плоский, бурый, расчерченный дорогами на прямоугольники.

Ни холмов, ни поворотов, только геометрия равнины, как будто кто-то провел линейкой по земле и решил, что здесь все станет прямым. Ближе к Хьюстону появились нефтяные качалки, десятки, сотни маленьких металлических журавликов, кивающих в ритм, разбросанных по бурым полям.

Потом пригороды, одноэтажные дома с бассейнами во дворах, торговые центры с парковками размером с футбольное поле. Затем я увидел промышленную зону, и от нее даже с высоты несло чем-то другим, тяжелым. Нефтеперегонные заводы, трубы, факелы, горящие на верхушках, как свечи на именинном торте великана.

Аэропорт Хобби. Полоса, толчок колес, рев реверса.

Самолет зарулил к терминалу, одноэтажному зданию из стекла и бетона, с надписью «Уильям П. Хобби Эйрпорт» крупными буквами. Это не Даллес с саариненовской архитектурой, это деловой аэропорт рабочего города.

Дверь самолета открылась, и жара вошла в салон, как живое существо.

Девяносто пять градусов по Фаренгейту. Влажность процентов восемьдесят, может, больше.

Октябрь в Хьюстоне вовсе не осенний месяц. Осени здесь не существует.

Есть лето и немного менее жаркое лето. Воздух густой, плотный, почти видимый, как марево над асфальтом.

Рубашка прилипла к спине, пока я шел по трапу, всего двадцать ступеней, тридцать секунд на открытом солнце. Пиджак я нес на руке, галстук ослабил сразу на площадке.

Терминал внутри освежил кондиционированной прохладой, резкий контраст с улицей. Багажная лента крутилась медленно, чемоданы и сумки выезжали из резиновой шторки по одному. Я подхватил свою сумку, холщовую, армейскую, с латунной молнией, и пошел к выходу.

Ларри Коул стоял у стеклянных дверей, прислонившись к колонне. Сорок лет, среднего роста, широкоплечий, загорелый до красноты на шее и предплечьях, техасский загар, от работы на улице, не от пляжа.

Короткая стрижка, темные волосы с проседью на висках. Рубашка с короткими рукавами, белая, с мокрыми полукружьями под мышками, в Хьюстоне все ходят с мокрыми полукружьями, это не признак нервозности, это