быстро сказал он, радуясь, что нашел выход из трудного положения.

— Разрешение на хождение по избам получил?

— Не-ету, — протянул растерявшийся снова боец.

— Не-ету! — передразнил комиссар, записывая в блокнот фамилию бойца и номер взвода, — Иди!

Боец медленно отошел.

«Ну, влетел! — досадливо думал он. — Теперь начнется история!»

Насчет ложки он соврал. Ходил он совсем не за ложкой. Он прибыл в роту недавно с пополнением, и это была первая деревня, которую при нем отбили у немцев. Едва вступили в деревню, как он вошел в первую избу и стал доискиваться у хозяйки, как было при немцах. «Ох, худо, родимый, все отобрали!..» — твердила женщина. Но Серегин глядел недоверчиво. Он отвел женщину в сторону: «Да ты не спеши, говори по порядку… Небось, не на митинге. Правду скажи… Я сам крестьянин… Колхозный конюх… Ты мне не ври». И колхозница повела его по двору в сарай и показала, что наделали немцы, и все плакала и твердила: «Да если бы я загодя знала, сама бы с вилами на них пошла… Я думала — о них так только в газетах пишут… Ох, звери, гады!..»

Но Серегин и тут решил проверить и пошел по другим избам, и всюду доискивался, и всюду женщины плакали и говорили одно и то же: замучил немец, вовсе замучил!..

И теперь, идя к себе во взвод и натыкаясь во тьме на сугробы, он старался не думать о неприятной встрече с начальством, а думать о том большом, что занимало его.

«Нет! — думал он. — Надо завтра еще по избам-то походить посурьезнее… Утро-то вечера мудреней… Бабы-то, они плакать горазды!»

Было уже поздно, но дел у Петра было попрежнему хоть отбавляй. Он сидел за столом, окруженный людьми, и просматривал бумаги, время от времени оборачиваясь к политруку Парфентьеву за советом. Парфентьев сидел на кровати и, сняв тяжелые сапоги, писал письмо домой, жене. Сегодня он впервые участвовал, в бою и описывал впечатления. Эти впечатления были для него самого совершенно неясны, но основное, что он чувствовал, заключалось в том, что, несмотря на весь ужас, охвативший его от этого свиста пуль и, главное, от минных разрывов, он, Парфентьев, не выказал своего страха, а, наоборот, вел себя так, как если бы ничего не случилось.

«А ведь не плохо для первого раза, честное слово, не плохо! — удовлетворенно думал он. — Но как же сделать так, чтобы действительно не бояться? Надо будет провести недельку в боевом охранении, тогда привыкну», — решил он, заканчивая письмо.

Открылась дверь, всклубился морозный пар, и в избу, отирая усы от тающей изморози, вошли командир дивизии и комиссар. Петр встал и вытянулся, а Парфентьев начал быстро обматывать вокруг ног портянки и натягивать сапоги, испуганно косясь на начальство.

Комиссар подошел к нему.

— Новый политрук роты?

— Так точно! — ответил Парфентьев, надевая второй сапог, который никак не натягивался, ибо портянка, завернутая столь поспешно, сбилась и превратилась в какой-то колтун.

«Что за напасть! — отчаянно думал он. — Надо бы переобмотать!.. Да не время!.. Ах, чорт побери!»

— Вы что, домой письма пишете? — просил комиссар, неодобрительно косясь на сапог Парфентьева.

— Так точно!..

Сапог не натягивался.

— Не время, не время! — сурово сказал Турухин. — Есть дела поважней!

Он отвернулся. А Парфентьев, рывком натянув сапог и чувствуя, что портянка окончательно сбилась и сжимает ногу, как стальная колодка, в смущении скомкал письмо и спрятал его глубоко в карман.

— Молодцы! Молодцы! — весело говорил между тем Петру командующий дивизией Перемитин. — Доволен! Очень вами доволен! Пойдемте посмотрим деревню.

Они вышли. Впереди шли Петр с Перемитиным, за ними комиссар, сзади, ковыляя, подвигался Парфентьев.

«Переобуться бы! — думал он в тоске. — Чорт, жмет!.. Переобуться бы!»

— Сюда, сюда! — сказал Петр. — Здесь был их штаб.

Они вошли в крепко сбитую крестьянскую избу. На лежанке тревожно шептались ребятишки, женщина раздувала самовар.

— Привет хозяевам! — сказал Перемитин. — Так у тебя тут ихний штаб был? — обратился он к женщине.

— Был, был, — отвечала женщина, — был, чтоб ему провалиться!.. Сам енерал приезжал… Три денщика на одного енерала…

— Во как! Зачем же так много?

— А хрен его знает! — серьезно сказала хозяйка. — Надо быть, для фасону.

На столе лежали пустые бутылки с немецкими этикетками. Консервные банки валялись на подоконнике, на полу. Скромные крестьянские бумажные цветы, украшавшие почетный угол избы, куда обычно прикалывают семейные фотографии, были сорваны. Вместо них были прикреплены фотокарточки участников пира: два офицера с бутылками на фоне Эйфелевой башни, три офицера с бутылками на сгоревшей улице французского города Тура, пять офицеров с бутылками, сидящие на полу какой-то католической часовни.

Осмотрев избу, — в те дни все это было внове, — Перемитин со спутниками вновь вышли на улицу, а детские головки, юркнувшие в глубь лежанки при их входе, опять показались над печкой, И белокурая тонконосая девочка острым быстрым шопотом спросила:

— Ванька! Это наш генерал, а?..

— Генерал! — солидно ответствовал Ванька.

— А тот, сзади… который хромой?

— Хромой? — сурово спросил Ванька. — Какой хромой?.. Это у него сапог жмет. Не видишь? Эх ты, баба! — презрительно заключил он.

На западной околице села в брошенных немцами блиндажах расположились отделения роты.

Мигая, горел огонь лампы, стоявшей на столе. На печке кипел чайник. Рядом сушились шинели. Бойцы чистили оружие, — в воздухе мелькали шомполы, обернутые тряпками, пропитанными черно-зеленым маслом. Двое-трое бойцов, вооружившись иголками и нитками, были заняты мелкой починкой одежды. Красноармеец Федосеев, по профессии портной, пришивал пуговицы. Он сидел на соломе, по-портновски поджав под себя ноги, и работал так ловко и прочно, что к нему даже из соседних землянок приходили за помощью по части починки и подштопки.

К тому же Федосеев был еще и запевала. Он запевал негромко, нежным, чувствительным тенорком, и мелодия, легкая, привычная, плавно скользила над лампой, озарявшей серьезные, мужественные лица:

Тучи над городом вьются…

В углу возле печки примостился красноармеец Канадин. Он готовил «Боевой листок». Он уже наклеил передовицу, статью политрука, описание боев под селом, подверстал отдел юмора. Теперь он подклеивал стихи о санитарке Катюше Деревенко, написанные ротным поэтом:

Не цветут уж яблони и груши,

Дед мороз хозяином идет,

Не выходит на берег Катюша,

Она с фронта раненых несет…

Когда в землянку вошел Перемитин, все встали и вытянулись. Командир взвода подошел с рапортом. Не встал по форме только один Кройков. По странной случайности он сидел, подобно политруку, без сапог и теперь спешно и взволнованно старался намотать портянки. Комиссар дивизии, рассерженный тем, что повторилась в точности картина, уже