бил ими себе по ладони, которая стала даже не красной, а багровой…

Ульянку вдруг сзади кто-то сзади приобнял за плечи и втолкнул в круг танцующих со словами: «Негоже девице в сторонке стоять. Иди-ка попляши».

И она влетела внутрь, не успев ничего сообразить. И завертелась вокруг себя, плохо понимая, что творится. Снова сон? Ну, сон же! Сколько же это может продолжаться? Сколько раз еще придется проснуться, чтобы проснуться насовсем?

Аленка оказалась вдруг совсем близко – глаза у нее были пустые и смотрели куда-то вдаль, по щекам текли слезы, а тело продолжало двигаться в танце. Руки взлетали и опускались, голова поворачивалась – как будто управлял Аленкой какой-то неведомый кукольник, дергающий за ниточки. Приезжал как-то в Большую Покровку странствующий театр, Ульянка видела. Деревянные богатыри и царевны там так и двигались.

– Алена… Очнись, – прошептала Ульянка.

Подруга не моргнула даже. Лишь одними губами прошелестела: «Пляши. А то хуже будет». Ульянка опустила голову. Босые ноги Аленки были сбиты в кровь, и ноги эти двигались, выплетая «елочку», ковырялочку с подскоком и «гармошку»…

Утрамбованная под ногами земля была вся в красных опечатках. Ульянка отпрянула:

– Я не хочу. Это все сон! Как ты не понимаешь?

За левую руку ее вдруг схватила Веська, за правую – Любава. И Ульянка лишь мельком успела удивиться, что даже во сне пальцы у Любавы липкие от меда. Но подруги уже тащили ее в хоровод – молча, невозмутимо, не улыбаясь…

Ульянка взвизгнула, рванула правую руку от липкого захвата, изо всех сил ущипнула себя за левое предплечье…

…и проснулась в пятый раз.

– Вставай! Вставай, лежебока! – младшие Варька с Емелькой прыгали вокруг и кричали чуть ли не в ухо.

Ульянка лежала молча, не в силах пошевелиться. «Это снова морок, – подумала она. – Нет тут никаких младших. И меня нет. Никого нет. Умерла я».

Мысль эта, как ни странно, не принесла за собой никакого страха и волнения. Может, оттого что все самое страшное Ульянка за последние четыре пробуждения уже пережила. И теперь, казалось, ничем ее уже не удивить. Как будто переломилось внутри что-то.

– Ты вслед за Мелькой что ли заболела? – Матушка подошла и потрогала Ульянкин лоб. – Лихорадки нет, а добудиться тебя все утро не можем.

Ульянка открыла глаза, ожидая, что знакомые лица сейчас превратятся в кривляющиеся скоморошьи рожи, или что их покроет какая-нибудь плесень или лишай, или что пол вдруг провалится, и все они рухнут куда-то в подвал…

Но матушка смотрела с тревогой. И даже брат с сестрой притихли. Ульянка всхлипнула:

– Я сейчас… встану. Сейчас. Сон дурной.

И незаметно ущипнула себя за руку. Боль куснула резко и отпустила. И все осталось по-прежнему.

Зато вдали вдруг забили церковные колокола. Матушка нахмурилась:

– Чай не праздник сегодня. Почему звон?

Отец распахнул дверь и бросил коротко:

– Собирайтесь. Староста общий сбор объявил. Случилось что-то.

* Орепей (он же “репейник”, “дубок”, “колодец”) – гребенчатый ромб, символ счастья, душевного спокойствия и равновесия. Словно репейник этот знак притягивает удачу и благополучие.

Глава 6

Глава 6

Не богатырь, а недотепа какой-то. Права матушка, ох, права.

Позорное Данькино бегство с погоста закончилось не только испачканной и порванной рубахой, но и потерянным где-то по дороге сапогом. Так что пришлось полазить по оврагам и ямам в поисках.

За утерянный отцовский сапог матушка-Бобриха его бы точно убила.

А Тулпар не помогал совсем. Только копытами бил и ржал. Ну, коням так-то и положено ржать. Но это ржание слишком уж напоминало людской смех. Весьма издевательский, к слову.

Тьфу, аж вспоминать тошно.

Может, и хорошо, что Аленка так и не явилась. Видать, не получилось украдкой из дома отлучиться. Переусловиться надо. В другую ночь, в другом месте.

Испорченные вещи Данька, скомкав, так и засунул обратно на дно сундука. Потом разберется. И лег спать, терзаясь трусостью своей. Но недолго. И не до глубины души.

Колокольный звон застиг его за починкой изгороди. Матушка тут же выскочила на крыльцо – как ждала. Прислушалась.

– Али беда какая? Эк Матвейка раззвонился.

– По злосчастию другой трезвон, матушка. Это общий сбор.

– Ну, и чего ты стоишь тогда! Собирайся давай! Все сама, все сама, дурень этакий…

Бобриха, накинув на плечи платок с маками, поспешила на другой край Кологреевки. Да так резво, что Данька едва поспевал. Умеет она все-таки волшебно перекидываться – словно Тишка-Тулпар. Как сорняки выпалывать среди репок – так спина больная и колени не держат. А как на деревенский сход явиться – так сразу резвость в ногах образуется.

Данька к этим диковинам был уже привычный, но все равно каждый раз такому чудесному превращению немного удивлялся.

На площади возле церкви собралась почти вся деревня. Матушка тут же растолкала собравшихся, протиснувшись в первый ряд, и Данька встал за ее плечом.

На лобном месте возвышался староста Всеволод Гордеич. Лицо жесткое, суровое. Лысина блестит, руки на груди сложены. Рядом Аленка. Глаза в пол, пальцы теребят кончик косы. И отец Никанор тут как тут – редкая борода едва прикрывает крест на груди, а руки на животе почти не сходятся. Рядом – Раиска, дядьки Сабира дочь. Тощая, черноволосая. И отец ее подле. Глаз темный, лютый. Он так-то Сергей Хасанович, если по-нашему. А все равно Сабиром кличут по привычке.

Даньке матушка в красках рассказывала, как отец Никанор Сабирову кудрявую башку в купель со святой водой окунал накануне свадьбы. Даньке тогда года четыре было, и он ничего не понял. Как может быть другая вера, если вера одна и бог един? И зачем ее менять? Матушку он тогда спросил, схлопотал подзатыльник и более глупых вопросов старался не задавать. А лучше – вообще никаких.

– Поселяне Кологреевки! – начал речь староста, и толпа притихла. – Собрал я вас по серьезному поводу. Ежели в деревне заводится дрянь, то покончить с ней надо сразу, пока корни не пустила. А среди нас, люди добрые, объявился тать.

Толпа ахнула, но ней пронесся ропот, а староста сделал многозначительную паузу, потом продолжил:

– Воровство, как известно, тяжкий грех, – и вопросительно посмотрел на отца Никанора.

– Тяжкий, – кивнул тот. – Ибо гласит восьмая заповедь божья: «Не укради».

Татей в Кологреевке отродясь не было. По крайней мере, на малом Данькином веку вспомнился лишь один, да и тот пришлый. Данька еще мелкий был, когда на такой же сход приволокли одного бродягу. Беглый мужичок был, вывела его дорога к деревне. Пару ночей он промышлял по сараям и огородам – у кого курицу