Это бывает по ночам. Ночью творится настоящая жуть. То, что вы видели, — это только начало.

45

Около десяти я ползу вверх по лестнице в свою спальню, к своей кровати, я еще не протрезвела и никак не отойду от пережитого ужаса, завтра надо быть аккуратнее с алкоголем. Перед сном я проглатываю две таблетки снотворного, потому что еще никогда в жизни не испытывала такого желания вырубиться на девять часов подряд.

Ночью просыпаюсь раза два или три, да и то не полностью, а словно выныриваю из-под воды, не сняв маску для плавания. Все размыто, я с трудом осознаю, где нахожусь, отовсюду стуки, глухие удары, издаваемые, возможно, вовсе и не людьми. Но снотворное снова утягивает меня под воду, в потное забытье, вниз, к кораллам и рыбам моих смутно размазанных снов. Крохотные яхты и ухмыляющиеся лисицы, поцелуй с мужчиной на лугу, вдруг оказывается, что это Малколм, мускулистые руки держат кота, похожего на Эль Хмуррито. Кайл рыдает в безумном зверином кафе Фалмута, моя мать в Деворане, незадолго до смерти, она на ускоренной перемотке пляшет с Минни на берегу реки, мне хочется плакать, глядя на них, и тут я просыпаюсь. Рождественское утро.

Грустные сны.

Мне снились грустные сны, но они все же лучше, чем призраки. Выспавшись, я чувствую себя лучше, в голове прояснилось. Выбираюсь из постели и отдергиваю занавеску в серое, но сухое рождественское утро. Сегодня я буду профессионалом, судебным психологом. Сегодня я не буду Тьяком, не стану пьянствовать, не стану бояться привидений, я их вообще не буду замечать, буду вести записи и останусь хладнокровной, как Грейс.

Как Ноэль связан с Коппингерами, эмблемой, зеркалом? Может, Осуэлл был Коппингером, а потом поменял фамилию? Или он дальний родственник?

Я размышляю, как подступиться к Ноэлю, если я не могу доверять полиции.

С гудящей от вопросов головой я принимаю душ, одеваюсь, спускаюсь на первый этаж.

В гостиной у разожженного камина Майлз с утра пораньше оделяет всех рождественскими напитками — лучшая английская шипучка, “Гисборн резерв”. В гостиной Молли, Малколм, соседи и пара кузин. Я желаю всем счастливого Рождества, и все желают друг другу счастливого Рождества, быстро, со смехом, исполняют пару рождественских песенок, словно решили не упоминать, а значит, просто забыть заглянувшую вчера на огонек Непонятную.

И это, как мне кажется, одна из самых разумных реакций, что я наблюдала за всю мою судебно-психологическую практику. Я начинаю понимать, что призраки — это психологическая реальность, просто я — пока — не могу объяснить их рационально. Но к Крещению непременно докопаюсь до сути, разберусь, что это за феномен.

В то же время я начинаю понимать, что справиться с призраками можно, если их принять. Это, наверное, единственный способ. Они являются — а ты пожимаешь плечами, выпиваешь, пережидаешь. Пытаешься не покончить с собой и не сбросить никого с утеса. Потом они убираются восвояси, и ты живешь дальше.

А разобравшись с потусторонним, я и с посюсторонним разберусь. Разгадаю эту мрачную головоломку, выясню, что на самом деле произошло с Натали Скьюз. А может, эти две загадки слились друг с другом, как моя кровь — с кровью Тьяков. Балду-хаус населяют люди с генетически унаследованной способностью видеть призраков. Вот что мы собой представляем.

Не Сэм, не Триша. А может, и не Грейс? Только мы, Тьяки. С нашей наследственной памятью — совсем как мой кот, который боится собачонок, хотя никогда не имел с ними дела.

Очнувшись от грез, я обнаруживаю, что дискуссия на тему “Мать прибывает из Пензанса” в разгаре. Судя по всему, за миссис Тьяк отправился Даррен, парень Триши, и они прибудут с минуты на минуту. Молли поднимает руку, и все умолкают: с улицы доносится шум мотора.

— Мамуля уже здесь, — объявляет Молли. — Счастливого, блядь, Рождества.

Все высыпают из дома. Я вижу, как Даррен катит в кресле-коляске костлявую старуху с недовольным лицом. Давина Тьяк действительно очень стара, рот кривится в брюзгливой гримасе, кривой мазок красной помады в честь Рождества и шифоновый шарф на сморщенной шее.

Давина окидывает меня недовольным взглядом и говорит:

— Совсем не похожа на Натали. Вон какая толстая.

Майлз смотрит на меня, пожимает плечами, словно хочет сказать: “Ну вот такая она у нас”.

Даррен наклоняется к Давине и громко произносит:

— Ну хорошо, миссис Тьяк, давайте проводим вас в дом, в ваш старый добрый Балду, где вас ждет чудесный рождественский ужин.

Давина бросает на него сердитый взгляд.

— Если это необходимо. Отвратительное место. Посмотрите только на этот сброд. — Она злобно взирает на меня, потом на Даррена. — Чаевых от меня вы не дождетесь, вы просто слуги, это ваша работа, Дональд.

Даррен вздыхает.

— С Рождеством, Давина.

Даррену, кажется, хочется треснуть Давину, однако он подвозит ее к дому; Малколм и Майлз поднимают кресло с матерью по ступеням, переносят через порог и ввозят ее в Балду, остальные тянутся следом, словно придворные увечной злобной королевы.

Я решаю, что с этой минуты буду избегать всего, что станут делать Тьяки. Моя роль — слушать и наблюдать. Дальше я помогаю Молли и Трише подавать рождественские закуски, а потом и весь рождественский ужин. Жареного гуся и “Гран резерва риоха”.

За едой Давина ко всем пристает:

— Где жена Майлза? А Натали приедет? Я что, забыла что-то про Натали? Вы кто? Что вы здесь делаете? А куда делся тот жуткий мужчина? Ты нашел ее свидетельство о рождении? Где эта поганая шлюха со своим зеркалом?

Иногда, если она явно обращается ко мне, я невозмутимо, без особого выражения отвечаю — и, похоже, правильно делаю, потому что так поступают и остальные. Видимо, эта семья выработала разумную тактику, помогающую переносить впавшую в деменцию мать и ее дементную агрессию, — отвечать с усталой вежливостью. По большей части.

Время от времени наверху раздается топот или кто-то сбегает вниз по лестнице, хотя все вроде бы в столовой, никто как будто не обращает на шум внимания, однако вздрагивают. Лишь Давина невозмутима, она сверлит меня тяжелым взглядом.

— Ты даже не такая хорошенькая, как та потаскушка из дома Коппингеров, к тому же у тебя явно лишний вес. Как ты вообще сюда попала?

Я тоже сверлю ее взглядом. Значит, она в своем помутнении помнит, что тот дом принадлежал Коппингерам. Иногда в дементном сознании всплывают такие вот до странности четкие факты. Поглядываю я и на Майлза — хочу знать, как он реагирует.

По его ничего не выражающему лицу порой пробегает тень. Затаенная тревога. И печаль.

Адский ужин идет своим чередом. Единственный раз, когда мне до зуда хочется вмешаться, побыть Тьяком,