Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Послушай, малышка, тебе нельзя оставаться на паперти.
И тут Юбер, выйдя из дома, забрал у жены хлеб и сказал:
– Неси ее скорей сюда!
Юбертина молча подхватила девочку своими сильными руками. Та, безвольно обмякнув, не сопротивлялась: зубы стиснуты, глаза закрыты. Насквозь промерзшая, она была невесомой, как птенец, выпавший из гнезда.
Они вошли в дом, Юбер закрыл дверь, а Юбертина с девочкой на руках проследовала через гостиную, выходившую окнами на улицу. Стену перед большим квадратным окном там украшали несколько вышивок. К этой комнате примыкала кухня, где прежде располагалась приемная. Здесь в почти первозданном виде сохранились открытые деревянные балки на потолке, выложенный плиткой пол, залатанный в двадцати местах, огромный камин с каменным колпаком. На дощатых полках разместилась домашняя утварь, горшки, чайники, миски, отслужившие не один век, старая фаянсовая и глиняная посуда, оловянные блюда. Но в очаг встроили современную плиту, большую чугунную, с блестящими медными накладками. Она была раскалена докрасна, и было слышно, как в чайнике булькает кипящая вода. На краю плиты подогревалась кастрюлька, наполненная кофе с молоком.
– Черт побери! Здесь куда уютнее, чем на улице, – сказал Юбер, выкладывая хлеб на массивный стол времен Людовика XIII, занимавший середину комнаты. – Пристрой-ка девчушку поближе к плите, пусть отогреется.
Юбертина усадила девочку, и супруги стали смотреть, как она приходит в себя. Снег на ее одежде таял, падая тяжелыми каплями. Ее ножки в прохудившихся грубых мужских башмаках были покрыты синяками, а замерзшее тело туго обтянуто ветхим платьицем – внушающие жалость свидетельства страдания и нищеты. Девочку колотил озноб, она открыла глаза, совершенно растерянная, будто перепуганный зверек, очнувшийся в ловушке. Она уткнулась лицом в тряпицу, намотанную вокруг шеи. Юберам показалось, что неподвижная правая рука девчушки покалечена, так крепко она прижимала ее к груди.
– Не бойся, мы тебя не обидим… Откуда ты взялась? Кто ты?
Но от расспросов девочка еще больше пугалась, она оглядывалась назад, будто кто-то стоял у нее за спиной, собираясь ударить. Она украдкой осмотрела кухню, окинув взглядом каменные плиты пола, балки, сверкающую посуду; затем через несимметричные окна старого эркера ее взгляд устремился дальше, в сад, на заснеженные деревья епископского дворца, чьи белые силуэты возвышались над дальней стеной. Кажется, она удивилась, обнаружив слева, за аллеей, собор и капеллы апсиды с романскими окнами. Ощутив наконец идущий от плиты жар, который понемногу разливался по ее телу, она вновь вздрогнула и потупилась, застыв неподвижно.
– Ты здешняя, из Бомона?.. Кто твой отец? – Поскольку ответа не последовало, Юбер подумал, что, возможно, у девочки перехватило дыхание. – Давай-ка вместо расспросов лучше дадим ей чашечку горячего кофе с молоком, – сказал он, обращаясь к жене.
В ответ на это разумное предложение Юбертина тут же поднесла девочке свою чашку. Пока она отрезала два больших куска хлеба и намазывала их маслом, девочка косилась на нее с недоверием и опасливо отодвигалась, но муки голода пересилили страх, и она с жадностью набросилась на еду и питье. Чтобы не смущать ее, супруги замолкли, с волнением наблюдая, как дрожащая детская ручка порой проносит хлеб мимо рта. При этом девочка действовала одной левой рукой, правая оставалась прижатой к телу. Допивая кофе, она чуть не выронила чашку, но неуклюже, как калека, придержала ее локтем.
– Детка, ты что, поранила руку? – спросила ее Юбертина. – Ну не бойся, покажи.
Но едва женщина дотронулась до гостьи, как девочка резко вскочила и принялась яростно отбиваться. В этот момент она выпрямила руку, и сквозь прореху лифа выскользнула книжечка в мягкой обложке, которую она прятала под платьем. Она не успела поднять ее и теперь смотрела, гневно сжав кулачки, как эти незнакомые люди открывают книжечку и читают записи. Это было свидетельство, выданное Попечительским советом департамента Сена по оказанию помощи детям. На первой странице, под изображением в овальной рамке святого Венсана де Поля[12], имелись стандартные графы, но вместо фамилии воспитанницы стоял чернильный прочерк; имя – Анжелика-Мари; дата рождения – 22 января 1851 года, поступила в заведение 23-го числа того же месяца, под номером 1634. Таким образом, отец и мать неизвестны, документы отсутствуют, нет даже метрики, словом, нет ничего, кроме этого казенного удостоверения в бледно-розовом коленкоре. Никто и ничья, просто строка в ведомости, отказ от ребенка пронумерован и задокументирован.
– А-а! Значит, ты подкидыш! – воскликнула Юбертина.
И тут Анжелика в безумном порыве ярости выпалила:
– Да я лучше всех этих! Лучше, лучше, лучше… Я никогда ничего ни у кого не крала, это меня обокрали. Отдайте, это мое!
И такая беспомощная гордость, такое стремление быть самой сильной сотрясали эту маленькую женщину, что супруги Юбер были поражены. Светловолосую девочку с фиалковыми глазами и длинной изящной шеей было не узнать. Глаза на разгневанном лице потемнели, а на нежной шее вздулись жилы. Теперь, когда ей стало жарко, она выпрямилась с шипением, как змейка, пойманная в снегу.
– Ну отчего ты злишься? – с мягким укором спросил вышивальщик. – Мы просто хотели узнать, кто ты, ради твоего же блага.
И через плечо жены он заглянул в книжечку. Юбертина перелистнула страницу. На второй странице было указано имя кормилицы: «Младенец Анжелика-Мари, передана 25 января 1851 года на попечение Франсуазе, жене господина Амлена, профессия – фермер, проживает в коммуне Суланж, округ Невер; оной кормилице при передаче ребенка выданы деньги на питание за первый месяц, а также на пеленки и прочее детское приданое». Далее следовала запись о крещении за подписью капеллана детского приюта, затем данные медицинского освидетельствования при поступлении и передаче ребенка. Колонки цифр помесячных платежей и ежеквартальные суммы занимали еще четыре страницы, на каждой из которых стояла неразборчивая подпись инспектора.
– Невер?.. – спросила Юбертина. – Так ты воспитывалась в окрестностях Невера?
Анжелика, красная от возмущения оттого, что не сумела остановить их, снова было замкнулась в ожесточенном молчании. Но гнев заставил ее заговорить о своей кормилице:
– Ах, мама Нини задала бы вам жару. Она за меня заступалась, хоть при случае могла отвесить затрещину… Наверняка там, на хуторе, даже в хлеву мне было бы лучше…
Ее голос срывался, девочка отрывисто, бессвязно рассказывала о лугах, где пасла корову Рыжуху, о том, как играла с ребятишками возле проезжей дороги, как они пекли гречишные блины, как ее укусила здоровенная собака.
Юбер прервал ее, прочтя вслух:
– «В случае тяжелой болезни или плохого обращения с ребенком, находящимся на попечении, субинспектор имеет право передать его другой кормилице».
Ниже значилось, что 20
