в свой кабинет, Фрейд велел принести себе порцию холодного куриного бульона и кусок пирога с черникой, которые напомнили ему Вену и его детей. Следующим образом, мелькнувшим в его голове, оказался пирог с лепестками роз, который он ел у Марии. Фрейд прогнал от себя желание быть рядом с этой женщиной, говорить с ней и — невероятно для него! — слушать ее. Он взял в руки свои записки и лег в постель. После долгих раздумий он вычеркнул из списка (но только карандашом) имя де Молины и с некоторым разочарованием снова вписал туда имя Орельи.

Немного позже на верхнем этаже именно кардинал-камерлинг Луиджи Орелья ди Санто-Стефано, в сопровождении врачей папского двора, Государственного секретаря Мариано Рамполлы дель Тиндаро и толпой папских приближенных в красном и служителей в черном, подошел к кровати, на которой неподвижно лежал Лев Тринадцатый. Подняв ткань, которой было накрыто лицо папы, камерлинг вскинул серебряный молоточек, который держал в правой руке, ударил им папу по лбу и окликнул его именем, данным при крещении:

— Джоакино!

Потом еще два раза повторил этот древний обряд и произнес свой приговор:

— Vere papa mortuus est! (Папа действительно умер!)

В четыре часа пополудни двадцатого июля колокола собора Святого Петра, а за ними вскоре и все остальные колокола Рима, зазвонили за упокой по Винченцо Джоакино Печчи, двести пятьдесят шестому папе католической церкви.

Глава 28

Кардинал Орелья снял с правой руки папы кольцо с изображением рыбака и положил эту регалию в чехол. Тем же молотком, которым ударял папу по лбу, он уничтожил этот последний символ папской власти. Лишь после третьего удара раздался треск золота, и с этой секунды Орелья, в качестве камерлинга, стал верховным правителем Церкви.

— Пусть войдут исповедники с особыми правами! — велел он.

В дверь спальни, по одному, как во время процессии, вошли каноники, которым было поручено омыть труп. Резким движением ладони Орелья выслал из комнаты всех, в том числе Государственного секретаря. Рамполле этот приказ не понравился, но он был вынужден подчиниться.

— Омойте и умастите его, — отдал Орелья новое указание.

Старшина особых исповедников открыл рот для вдоха, собираясь что-то сказать, но Орелья взглядом велел ему молчать. В полной тишине труп был раздет донага и омыт водой, полученной после перегонки цветов апельсина. Их аромат смешался с запахом горящего ладана. Орелья заткнул себе нос платком. Он ненавидел этот запах еще с тех времен, когда был послушником, но редко мог позволить себе показать это. Тех, кто омывал папу, можно было не брать в расчет: это были всего лишь слуги. Орелья позволил им натереть мертвое тело мазью на основе кардамона: этот бальзам должен был противодействовать трупному окоченению и укреплять ткани тела, которые жара этих дней скоро повредила бы.

Раздался стук в дверь. Услышав его, Орелья рассердился: никто не мог позволить себе войти в погребальную комнату, пока папа не будет снова полностью одет в парадные одежды, включая головной убор и накидку на плечах (то и другое обшито по краю горностаевым мехом). Камерлинг сам подошел к двери и приоткрыл ее. Он увидел перед собой главного врача Лаппони и еще двух врачей, Моццони и Россони, с носилками. Стыд словно обжег ему мочки ушей: он так торопился похоронить Льва, что проявил непростительную забывчивость.

— Ваше высокопреосвященство, мы здесь для печального и почетного дела, — произнес Лаппони ритуальную фразу.

— Разумеется, я вас ждал, — ответил Орелья. — А где вы собираетесь работать?

— В амбулатории. Мы уже принесли туда стол и выбрали сосуды для погребения внутренностей.

Врачи почувствовали подозрительный аромат, и доктор Моццони толкнул локтем доктора Россони. Они без слов согласились друг с другом, что этот запах должен ощущаться после, а не до бальзамирования трупа.

— Жара могла раньше времени разрушить тело, — сказал Орелья таким тоном, словно собирался пересказать им все Откровение ангела. — Поэтому я приказал омыть его и натереть бальзамом.

— Разумеется, вы поступили прекрасно, — поспешил сказать Лаппони, который уже увидел краем глаза, что старший камердинер покачал головой и потом обхватил ее руками. — Спасибо, ваше достопочтеннейшее высокопреосвященство, но теперь доверьте его нам.

В тишине амбулатории, где резко пахло дезинфицирующими препаратами, Лаппони, стоя перед голым телом папы, подал скальпель сначала Моццони, потом Россони — в алфавитном порядке. После их отказа (которого он, впрочем, ожидал) главный врач вздохнул и отдал себя в руки Бога, раз именно наместник Бога находится в его собственных руках. Худоба Льва облегчила Лаппони работу. Главный врач вынул внутренние органы, надрезал сухожилия и впрыснул в кровеносную систему смесь воды и формальдегида. Большим металлическим шприцем Лаппони извлек из ног, рук и позвоночника сколько мог костного мозга и заменил его концентрированным раствором формалина.

Теперь Лаппони, без пиджака и весь мокрый от пота, рядом с двумя собратьями, которые играли лишь роль вешалок, ощутил внутри себя незнакомую силу. В эти минуты, те самые, которых так боялся, он впервые испытал приятное сексуальное желание. Оно было сильнее желания, которое возбудила в нем официантка из театра «Салон Маргарита», севшая к нему на колени примерно два года назад, а он помнил о ней до сих пор. К концу процедуры бальзамирования, надувшись от удовлетворения, положил по тампону, натертому ароматной миррой, в горло, рот, ноздри, уши и даже в задний проход папы. Коллеги смотрели на то, что он делал, онемев от изумления.

— Это древняя процедура, — с удовольствием объяснил им главный врач. — Через сто лет мумия будет еще цела и сохранит приятный запах. Коллеги, не хотите ли иметь честь завершить работу — зашить ему веки?

Коллеги промолчали, и Лаппони сделал это сам так же изящно и умело, как его жена вышивала льняные вещи: беда, если швы будут заметны.

На тело снова была надета белая рубаха, поверх нее заблестело красное облачение-казула, украшенное драгоценным золотым шитьем, двойная накидка-моццетта из белой шерстяной ткани, вышитой черными крестами, а на голову была надета очень высокая белоснежная митра. Затем труп Льва Тринадцатого был уложен на черный катафалк и выставлен в капелле Святых Таинств. В течение девяти следующих дней останки папы будут доступны для публики, и по традиции те, кто придет прощаться, будут целовать ему ноги. Но в первый день эта честь будет предоставлена лишь тем, кто живет или работает в Ватикане. Они — и кардиналы, и слуги — простятся с ним раньше, чем даже правители всей Европы.

Зигмунд Фрейд был в числе этих привилегированных. Посещение останков Льва не доставило ученому удовольствия. Одно дело