рядам пустых стульев, где мы смотрели, как сгорает космический «челнок». Снаружи по шоссе двигались фары автомобилей. Вечерний час пик во вторник. Ничего не изменилось.

Иллюзия сохранялась и во время поездки на автобусе обратно в Кэмп-Пендлтон, и во время полуночного воссоединения с нашими семьями на баскетбольной площадке за казармами батальона. Я запер свое оружие в оружейке, но оставил кобуру на бедре, чтобы скрыть кровавое пятно от мальчика в Калат-Сикаре. Люди махали плакатами и приветствовали нас, а мы играли роль возвратившихся героев. Сержант Патрик стоял тихо, в стороне от толпы, одетый в накрахмаленную камуфляжную форму и ботинки, которые он надел впервые за два месяца. Надел, несмотря на боль, потому что он считал правильным встречать взвод в надлежащей форме. Мы все обнимали его, вместе с нашими матерями, отцами, женами и подругами, потому что он был семьей.

*****

В ту ночь в гостиничном номере я чувствовал себя одиноким — не было шума радиоприемника, не было звезд над головой, не было морских пехотинцев, стоящих на страже рядом со мной. Спал я по два часа. До рассвета я проснулся и принял второй душ за ночь, — просто потому что мог это сделать. Из зеркала в ванной на меня смотрело темно-коричневое от загара лицо. Я увидел морщины на лбу, которых раньше не замечал. У меня на шее на петле из паракорда все еще висела подкова. Я снял ее впервые с Рождества.

Иллюзии нормальной жизни продолжались, когда я вернулся к своей повседневной рутине. По дороге на службу я остановился, чтобы выпить кофе; застрял в пробке и зашел в продуктовый магазин, чтобы пополнить свой холодильник. Простые удобства жизни наполняли меня такой благодарностью, что я почти не вспоминал о войне. Возвращение прошло незаметно. Иногда мне казалось, что четырехмесячный перерыв был сном, который я мог просто забыть.

Но понемногу мелочи возвращали меня в реальность. В субботу днем мой друг, морской пехотинец, который не был в Ираке, пригласил меня пострелять по тарелкам на стрельбище в Кэмп-Пендлтоне. Я согласился «на автомате», даже не задумавшись, но потом заметил, что он смотрит на меня, когда мы ехали по шоссе. Наконец он заговорил.

— Что ты, черт возьми, делаешь?

Оказалось, что я беспорядочно виляю под путепроводами. В Ираке это затрудняло людям, находившимся наверху, забрасывать «Хаммеры» ручными гранатами.

— Извини. Даже не обратил внимания.

Когда мы добрались до стрельбища, я встал на линию огня с ружьем и сумкой с патронами — и вдруг потерял всякий интерес к стрельбе по тарелкам. Последний раз я стрелял из оружия незадолго до полуночи 1-го апреля, на шоссе к северу от Эль-Хая.

Я оценивал людей на улице с головы до ног, выискивая характерные выпуклости от пистолета или бомбы. Отсутствие повязки и пакета для капельницы рядом вызывало у меня смутное беспокойство. Я поглощал каждую новость о людях, которые все еще сражались, но предпочитал не говорить об этом. Иногда без всякой причины я плакал. Когда водитель подрезал меня на съезде, я хладнокровно, без эмоций, представил, как оттягиваю его голову назад и перерезаю ему горло ключом от машины. Четвертого июля после хлопка петарды я нырнул за дверь автомобиля, пытаясь извлечь пистолет, которого там не было. Я чувствовал себя старше своего отца. И мне снился сон.

Я думал, что схожу с ума. Единственным доказательством того, что я все еще нахожусь в здравом уме, было то, что я думал, что схожу с ума. Конечно, это осознание означало, что я в здравом уме. Сумасшедшие люди думают, что они в здравом уме, но только здравомыслящие люди могут думать, что они сумасшедшие. Я был вынужден утешаться тавтологией.

*****

После трех лет службы в качестве командира взвода я был произведен в капитаны и назначен начальником Курса основной разведывательной подготовки (КОРП). В морской пехоте количество боевых должностей ограничено, поэтому обе моих боевых командировки гарантировали мне работу за столом, а не немедленное возвращение в Афганистан или Ирак. Когда я начал обучение в Школе кандидатов в офицеры в 1998 году, я подумывал о карьере в морской пехоте; после Афганистана эта возможность осталась, только немного уменьшилась; а после Ирака я понял, что должен уйти.

Большинство людей в моей жизни вели себя так, как будто уход из армии был для меня естественным выбором. Когда я поступил на службу, друзья и родственники задавали мне вопросы типа: «В последний раз, когда мы разговаривали, ты учился в Дартмуте. Что случилось?» или «А морские пехотинцы получают зарплату?». Один знакомый почувствовал необходимость утешить моих родителей, заявив: «Вы, наверное, очень разочарованы». И сейчас эти же люди думали, что я исправляю свою прежнюю ошибку или, возможно, удовлетворил свою юношескую браваду. Они думали, что меня выдавили из армии практические трудности этой работы — длительные командировки, частые переезды, низкая зарплата и опасность. Но они ошибались. Для меня все эти невзгоды перевешивали неосязаемая честь и гордость быть офицером морской пехоты.

Некоторые из моих друзей в Корпусе понимали, что это решение было скорее личным. Они знали, что меня раздражала иерархия, в которой иногда больше ценились начищенные ботинки, чем тактические навыки лидеров. Они считали, что за четыре года мы сделали то, что предыдущее поколение морских пехотинцев делало лет за двадцать, — а может быть, и никогда. Продвижение по службе в качестве офицера означает больше бумажной работы и меньше времени, проводимого с солдатами. Они знали, что я вступил в морскую пехоту, чтобы держать в руках меч, а не карандаш. Друзья были правы, но настоящая причина была спрятана еще глубже.

Я ушел из Корпуса, потому что стал неохотным воином. Многие морские пехотинцы напоминали мне гладиаторов. У них было то загадочное качество, которое позволяет некоторым мужчинам надевать поножи и нагрудник и бросаться в кровавую бойню. Я уважал, восхищался и подражал им, но никогда не мог быть таким, как они. Я мог убивать, когда это было необходимо, и я так же, как и любой другой, был увлечен азартом боя — но я не мог сознательно принять решение снова и снова ставить себя в такое положение на протяжении всей своей профессиональной жизни. Великие командиры морской пехоты, как и все великие воины, способны убивать тех, кого они любят больше всего — своих людей. Это фундаментальный закон войны. Закон, который я обманул дважды, и уже не мог испытывать судьбу снова.

*****

В батальоне для уходящих офицеров традиционно проводилась церемония проводов под названием «Приветствие и прощание». Мероприятие в мою честь