безудержному разгулу провокаторов, влившихся в огромном числе в тогдашние-красногвардейские ряды: пылали отдельные хутора, обстреливались артогнем церкви во время богослужения и т. д. Генералы Мамонтовы, полковники Застегаевы ликовали: поводы к казачьему восстанию сама революция вкладывала в руки этих жандармов царя. Эта тяжелая драма фронтового казачества будет когда-нибудь освещена беспристрастной историей. Сотни казаков расстреляны черною кликою, тысячи томятся по тюрьмам и шахтам. Политически невежественным и отсталым Дон остается поныне. Революция сделала такие углубления, что бедный ум станичника бессилен разобраться в совершающихся событиях, бессилен понять размах пролетарской революции, охватившей полмира. Ему непонятна вызываемая голодом страны происходящая теперь на Дону реквизиция скота и хлебных запасов. Исходя из этого, глубоко убежденный, что казачество не так контрреволюционно, как на него смотрят и стараются обрисовать и что практичностью и умелой политической работой его можно вновь вернуть в стан борцов за пролетарские интересы, – я, уезжая на Западный фронт, 15 марта предложил Реввоенсовету Республики такие мероприятия». Миронов изложил далее свои предложения о политике в казачьих районах, о которых мы уже говорили в предыдущей главе. В заключение своего доклада Миронов писал: «Будем ли мы и дальше слепы? Нет, это стоит слишком дорого. Гражданин Владимир Ильич, мне поручено формирование корпуса. Прошу оказать мне всемерную поддержку, чтобы я мог в самое короткое время создать ту силу, которая передаст нам инициативу на Донском фронте, я головою ручаюсь, что через полтора месяца мы выбросим деникинские банды из Советской России. Кто бы, что бы про меня не лгал, что бы не клеветал, я торжественно заявляю перед лицом пролетариата, что делу его не изменял и не изменю. Прошу одного – понять меня как беспартийного, но стоящего на страже революции с 1906 года. Все подозрения и обвинения людей, не понимающих сущности коммунистической идеи, тяжелы и обидны. Не мне одному от этих толкователей больно, а тяжело и больно становится всему трудовому крестьянству.

Гражданин Миронов. 1919 года 8 июля»[564].

По свидетельству комиссара Казачьего отдела ВЦИК Макарова, В. И. Ленин, ознакомившись с предложениями Миронова по вопросам политики партии в казачьих районах, сказал: «Жаль, что вовремя этого не сообщили». О самом Миронове он сказал: «Такие люди нам нужны. Необходимо умело их использовать». Что касается М. И. Калинина, который присутствовал при встрече Ленина и Миронова, то он, по свидетельству того же Макарова, отнесся к Миронову, в общем, сочувственно, но высказал опасение, как бы Миронов от критики отдельных недостойных коммунистов не пошел бы против партии[565].

10 июля Казачий отдел ВЦИК своим постановлением кооптировал Миронова в члены этого отдела со следующей мотивировкой:

«С чувством глубокой и искренней благодарности к тов. Миронову за его боевую деятельность по укреплению Советской власти и защите прав и интересов трудового казачества и принимая во внимание полную преданность тов. Миронова Советской власти, наглядно доказанную им своими убеждениями, засвидетельствованными не только словами, но и кровавыми боями с противником и строительством Советской власти в течение 2-х лет, причем тов. Миронов стяжал себе славу непобедимого вождя, кооптировать его в члены Казачьего отдела ВЦИК, использовав его знания как военного стратега в действующей армии»[566].

Казачий отдел обещал Миронову во всем помогать формированию Донского корпуса и направлять в Саранск всех беженцев с Дона, которые будут обращаться в Казачий отдел.

С этими добрыми напутствиями Миронов выехал в Саранск. Однако по прибытии в Саранск Миронов столкнулся со многими объективными и субъективными трудностями. Во-первых, на Южном фронте шли в эти недели тяжелые бои с армиями Деникина. Многие действующие части требовали немедленного пополнения в людях, оружии и боеприпасах. В этих условиях формирование Донского корпуса затягивалось. К тому же было очевидно, что кто-то в РВС Республики и РВС Южфронта всячески мешает формированию корпуса. По поводу Миронова опять стали возникать и распространяться всевозможные клеветнические слухи, вокруг вопроса о формировании корпуса начались недостойные интриги.

Сохранилось письмо старейшего деятеля нашей партии В. Трифонова своему другу А. Сольцу – такому же старому деятелю партии. В этом письме, написанном 3 июля 1919 года, В. Трифонов крайне резко критикует положение, сложившееся к лету 1919 года на Южном фронте. В конце своего письма В. Трифонов пишет:

«Меня хотят втянуть еще в одну авантюру – организацию Казачьей дивизии под командованием авантюриста Миронова. Там, где не хватает организационных талантов, хотят взять хитростью. Безнадежное дело, ибо у них ума так же мало, как и организационных талантов. У меня, друг мой, сейчас такое настроение, что я готов перестрелять всех этих остолопов или себе пустить пулю в лоб. В руках этих идиотов находится судьба величайшей революции – есть от чего сойти с ума. Ну, пока, обнимаю. Валентин»[567].

Трудно понять, почему такой проницательный человек, как Валентин Трифонов, познакомившийся с Мироновым в июне 1919 года, отзывался о нем как об авантюристе. Возможно, что Миронов, назначенный тогда командующим Особым корпусом, не слишком тепло встретил Трифонова, назначенного к нему комиссаром. Но ведь и Чапаев не слишком тепло принял поначалу Фурманова. Мы вовсе не хотим здесь скрывать многих недостатков Миронова. Этот, несомненно, искренний, горячий и преданный революции человек отнюдь не обладал и не мог обладать теми качествами, которыми обладали лучшие из пролетарских революционеров. Как и многие профессиональные военные, он был не в меру тщеславен. Он вышел в полководцы из казачьих низов и подобно Чапаеву, бывшему раньше рядовым солдатом, любил похвалиться своими военными успехами. Он не только знал о своей популярности, но и все время напоминал о ней. Иначе говоря, Миронов явно не отличался скромностью, но это было общим качеством почти всех вождей и полководцев, вышедших из простых крестьян или казаков. Но ведь именно многие из этих качеств как раз импонировали рядовым казакам и крестьянам, чем и объяснялась огромная популярность таких полководцев, как Миронов и Чапаев, в условиях Гражданской войны. Миронов окончил гимназию и казачье офицерское училище. Но и в этом он был в значительной мере самоучкой, гимназический курс он прошел самостоятельно, а его «офицерство» существенно отличалось от качеств потомственных офицеров из казачьей верхушки и дворянства. Гражданская война не могла не выдвигать таких именно людей, как Миронов, Чапаев, Думенко, Буденный – со всеми их достоинствами и недостатками. Но более того – выиграть гражданскую войну без таких полководцев, вышедших не из числа военспецов и не из числа профессиональных революционеров, а из народной, солдатской массы, было бы невозможно.

Но если уж Трифонов говорил о Миронове как об авантюристе, то можно представить себе, что говорили о Миронове те, кого Трифонов не без некоторого основания называет в своем письме «идиотами» и «остолопами». Приходится лишь пожалеть, что старый большевик В. А. Трифонов, еще недавно согласившийся стать комиссаром Экспедиционного, или Особого, корпуса, которым командовал