— Кто это? — шепотом спросил Стефан, мотнув головой в сторону голосов.

— Может это покажется странным, но лично я предполагаю, что это hassassins, — прошелестел Вильгельм.

Произнесенное слово было очень неестественным для этого уголка старой Европы. К Любеку стеклось в свое время очень много слэйвинов, считающихся «южными», проповедовавших, как у них водится, религию стяжательства и собирательства, чуть прикрытую христианством. Но встретить здесь оголтелых муслимов, объединенных в летучие отряды беспощадных убийц — казалось неправдоподобным. Ассасины возникли где-то в сирийских пустынях, как немногочисленные отряды, стихийно организованные для противостояния крестоносцам. Они нападали, грабили и убивали всех, попадающихся на пути. Зачастую им встречались только слабые, на них-то и оттачивалось мастерство. Они были беспощадны к женщинам и детям, не говоря уже про мужчин. Среди крестоносцев ходили слухи, что эти непримиримые муслимские воины охотятся на кого угодно, только не на вооруженных мечами рыцарей.

А все потому, что этих убийц объединяла единственная страсть, которой они целиком отдавались: перед очередным рейдом, во время резни, после возвращения в свои лагеря — страсть к наркотическому веществу, который они именовали hashish. Собственно говоря, слово «ассасин» означало всего лишь «последователь гашиша». Одурманенный мозг делает из человека чудовище.

Некоторые викинги тоже лакали похлебки из мухоморов, чтобы в бою сделаться берсеркерами, но только в самом начале своей ратной карьеры. Если довелось позднее остаться в живых, то в боевой транс они впадали уже вполне самостоятельно, не прибегая ни к каким стимуляторам. Человек должен всегда отвечать за свои поступки, человеческие, либо нет. Только трус пытается объяснить свои злодеяния воздействием наркотика. Впрочем, трусость — это черта характера, а творимые преступления с гашишем в башке аналогичны таковым с чистым разумом. Тут уж дело не в наркотике, тут уж дело в том, кто когда-то был человеком. Был, да весь вышел. Бес остался.

Но если допустить, что это действительно — ассасины, то просто так они убивать не будут, обязательно накумарятся до макушки, чтоб получить больше впечатлений от страданий жертвы. Значит, у них с Вильгельмом есть какое-то время. Пока те люди разговаривают между собой, не срываясь на крики, возгласы и боевые кличи, они будут живы. Вопросы, конечно, к принцу имеются, причем — много вопросов, вот только не стоит тратить драгоценные мгновения на то, чтобы потешить свое любопытство. Если будет возможность, то можно потом все узнать, если суждено умереть, то и так все сделается ясным — на том свете, хочется верить, тайн не существует.

— Надо зубами ослабить путы, — прошептал Стефан.

— Давай, я попробую, — ответил Вильгельм. — Мне, похоже, руку перебили — от тебя больше пользы будет.

Узел, связывающий веревку, был один, к тому же никакой оригинальностью не отличался. Оставалось надеяться, что во рту у принца зубов больше, чем один, и они, эти зубы, если и не способны перекусить гвоздь, то от морковок не ломаются. Тем более, от всяких разных потрепанных веревок из пеньки. Эх, был бы Вильгельм бобром, вмиг бы путы перекусил. Но тогда бы он никогда не стал наследником престола в Англии — бобров туда не принимают. Вот львов — пожалуйста, да и то, только в виде опоры для трона. Львы и ливы — это родственные понятия, потому что у них есть гривы. И еще гривы у ангелов.

Мысли у Стефана путались, голова начала жестоко болеть. Вообще-то, она и не переставала, вот только почему-то сейчас это начало ощущаться в большей степени. Наверно, потому, что его судьба теперь находится в зубах у наследного принца туманного Альбиона.

Внезапно одна нога как бы сама по себе выпрямилась, Дюк заставил себя включиться в действительность и услышал близкое сопение Вильгельма и далекое гортанное пение. Все, созрели супчики, сейчас придут резать пленников по кусочкам. Через миг путы совсем ослабли, и Стефан принялся ожесточенно растирать онемевшие кисти.

— Сейчас я тебя развяжу, — сказал он принцу. — И мы уходим в туман.

— Поздно, друг, — вздохнул тот в ответ. — По-моему, за нами идут. Так что уходи один.

От грозных песенных воплей по направлению к ним отделилась какая-то фигура. Прошла несколько десятков шагов, уже стала очевидней, но, вдруг, пропала, словно канула в туман, причем — совершенно бесшумно.

Некогда было разбираться, что это было. Стефан ожесточенно теребил узлы веревки Вильгельма, досадуя на неловкость своих пальцев, все еще не вполне слушавшихся его.

— Ну, я так и знал, — совсем рядом раздался тихий голос, показавшийся знакомым.

Дюк, наконец-то разобравшийся с путами англичанина, выглянул из-за его спины: действительно, голос знаком, а также знакомо все прочее. Перед ним, присев на корточки, расположился певец Чурило Пленкович. Певцом-то он был, конечно, не самым голосистым, вот Чурилой был настоящим.

— Чур, меня, — попытался пошутить рыцарь.

— Сейчас не об этом, — отмахнулся Чурило. — Можем уйти, но тем не решим проблему.

— Какую проблему? — поинтересовался Дюк.

— А вон, его проблему, — вновь пришедший несколько невежливо указал пальцем на англичанина.

И, не дожидаясь реакции на свои слова, добавил:

— Этих всего восемь человек. Было. Минус два. Предлагаю завалить еще троих, пользуясь внезапностью.

— А дальше? — на своем смешном ливонском языке поинтересовался Вильгельм.

— А дальше, — усмехнувшись, пожал плечами Пленкович. — Честная драка будет иметь место: трое на трое.

— У принца рука выбита, — вздохнул, было, Стефан, но англичанин его оборвал:

— Я и одной рукой могу действовать. Мне еще за моих друзей поквитаться надо.

Чурило, видимо посчитав, что его план действий принят, исчез. Вот он сидел на корточках, а вот его уже не стало. Принц чрезвычайно удивился. А Дюк — не очень.

— Есть в нашей земле мастера глаза отводить, — сказал он. — Очень полезное качество. Да еще и туман помогает.

Там, где только что был Чурило, на земле лежали два убогих кривых, как артритных, кинжала. Самое ассасинское оружие. Выискивая в чужой гибели для себя наслаждение, они и к своей-то жизни относились с пренебрежением. Отсюда и оружие убогое.

Крики одурманенных убийц сделались несколько иными по характеру исполнения: все они явно кого-то звали. Оно и понятно — пытались докричаться до своего пропавшего товарища. Пока в их голосах не было тревоги, всего лишь негодование. Вероятно, считают, что упал куда-нибудь и смотрит сейчас свои блаженные угашенные[195] розовые сны.

Еще двое отделились от основной группы и, подбадривая себя очень угрожающими криками, пошли, широко расставляя кривые ноги, к пленникам. Значительность и горделивость ссыпалась с них на землю с каждым шагом. Так, во всяком случае, могло показаться стороннему наблюдателю. А сторонние наблюдатели в двух словах определили для себя дальнейшие