которого, как для перевода древнего текста на санскрите, требуется истинное мастерство. Умение, которым другие люди обладали на уровне инстинкта, давалось мне тяжким трудом, хотя — как часто указывал Кайл в дни, когда мы были счастливы, — именно благодаря ему я, вероятно, стала хорошим специалистом. Я научилась внимательно читать лица, губы, глаза, я запоминала разговоры, намеки и ситуации, и сейчас у меня это получается лучше — льстил мне Кайл, — чем у любого другого человека. Почти у любого.

Тренькает телефон — сообщение от папы.

Только что закончил, буду через 10 мин

В этом весь мой папа. Я отпиваю пива, глазею по сторонам.

Это его выбор: паб “Старая бочка”. На стене аутен тичная мишень для дартса, здесь устраивают народные гулянки — косматые мужики наяривают на скрипках, и кажется, что это какой-то стариковский паб, самое место для семидесятичетырехлетнего вдовца, который любит заложить за воротник.

А Стюарт Брей определенно любит заложить за воротник. Папа завсегдатай пабов, сколько я его знаю. Не припомню, когда бы он упустил шанс “промочить горло”, “раздавить пузырь” или “пропустить пару с ребятами”.

Да, так все когда-то и было: мама еще не больна раком, мы — вполне нормальная семья, у отца лодочный бизнес в пределах “Олд Киинн”, мама сводит баланс на уютной кухне, а мы с младшим братом Лоиком смотрим в гостиной старые выпуски мультфильмов про Чарли Брауна, потому что Лоику страшно нравился Снупи, а я влюбилась в красивую музыку, фортепианный джаз, одновременно живой, веселый и сложный, — я еще не понимала такую музыку, но уже знала, что она особенная.

Может быть, тогда я и поняла, что у меня неутолимый аппетит к необычной, новой, провокативной музыке, и неважно, откуда она берется, иногда чем страннее, тем лучше, а еще у меня есть определенные жанры для разных эмоций, разного настроения. “Месса” Арво Пярта для плохих дней, “Месса” Моцарта — для дней ликования.

И “Ненависть, гнев и омерзение” группы Pyrexia в дни, когда мне надо держать демонов в узде.

Бутылка имбирного почти пуста. Глава аудиокниги “Психопатологии”; глава двадцать шестая, “Эпигенетика: новые теории” закончилась. Я набираю:

Папа, я не могу ждать весь день. Ты где??

— Каренза, милая!

Отец появляется, как всегда безупречно рассчитав время, еще минута — и я бы всерьез разозлилась. В руках у него пинта темного с шапкой пены, “Тиннерз”, папа садится напротив и начинает трепаться. Его новое увлечение — самолеты и убежденность, что все они ненастоящие.

Я стараюсь не хихикать.

— Пап, ну как самолеты могут быть ненастоящими? Люди летают на них в отпуск.

— Я и не говорю, что они не летают, я просто говорю, что они не могут летать. Вот, например, топливо. Как ты запихнешь в самолет все топливо, необходимое для взлета? Просто нет никакого смысла. Сама подумай! Ты же умная девочка!

— А помнишь наш отпуск в Малаге? Еще когда мама была жива? Как бы мы туда попали, если бы самолеты не летали?

Отец пропускает мои слова мимо ушей — как всегда, когда речь заходит о неудобных фактах. И все же — хотя я понимаю, что это безнадежно, — я делаю еще одну попытку:

— А зачем ненастоящим самолетам топливо? Смысл какой?

— Кто его знает. Но в этом-то наверняка и смысл. Я думаю, они там крутят что-то с энергией, про которую говорил Никола Тесла. Это как с микрочипами, которые нам вживляют, когда нам пять месяцев от роду. Жестокое обращение с детьми!

Я вздыхаю — протяжно и добродушно, я проиграла. Отец жизнерадостно смеется. Я замечаю, что выглядит он бодро, он почти всегда так выглядит. Выпивка наградила моего отца красным носом и сосудистой сеточкой на щеках, но у него буйная копна седых волос, а зубы все свои; отец в семьдесят четыре выглядит лучше, чем иные мужчины в шестьдесят четыре. Допив “Тиннерз”, отец переходит к другой истории, о каком-то странном ужине, на котором он присутствовал, и я спрашиваю себя — не в первый уже раз: а может, все эти безумные теории заговора парадоксальным образом оказывают на отца омолаживающее воздействие? Они для него вроде религии — сколь бы нелепой ни была вера, она на пользу здоровью.

— Нас было человек десять, не меньше, а у дверей славили Христа…

Я опускаю взгляд. Мне надо подумать.

В богов я не верю. Вообще ни в каких. У меня, если угодно, собственная антивера. Я самозабвенно привержена теории Дарвина еще с тех пор, как была скучной зубрилой-шестиклассницей, глотавшей Ричарда Докинза, и все же иногда я признаю, что хорошо бы уверовать во что-нибудь такое. Была бы как папа, с готовностью верила бы, что принцесса Диана пала жертвой жестоких киллеров из Северной Кореи.

Все это попытка сбежать от действительности. Но она приносит утешение, и мне ее не хватает, когда я тоскую по Минни или по маме. Хоть бы призраки их мне являлись — все лучше, чем просто воспоминания, а кроме воспоминаний, у меня ничего не осталось. Но положение вещей надо признавать, иначе сойдешь с ума. На самом деле там ничего нет.

— Ты меня слушаешь?

Отец все еще вещает про тот странный ужин. Меня охватывает чувство вины, я вслушиваюсь — и понимаю, что история-то знакомая. Я ее знаю с детства, еще с тех пор, когда мама была жива. Я говорю:

— Извини. Начни сначала. Извини, папа.

Отец вдруг грустнеет, история явно сентиментальная.

— Просто я вспомнил ее сегодня утром. Шел сюда и увидел, что рынок уже украшают к Рождеству.

— Так, и…

— Ты была с приятелем. Тебе было лет одиннадцать, Лоику — всего семь. Канун Рождества. В тот вечер я наконец понял, что такое педофильская элита, помнишь?

— Да, папа. Я и не забывала.

— Ну вот, нас с твоей мамой, и Лоиком тоже, пригласили к друзьям на ужин, на рождественский ужин. И мы там выпивали. Я пил “Бейлис”.

— Ври больше.

— А хозяин, Колин Джоунз, — помнишь его, они жили в Деворане?

Я киваю — теперь я немного заинтригована:

— Да, Колин и Уэнди, приятная пара, они владели небольшим магазинчиком. У них был мальчишка, Энди. По-моему, это из-за него я увлеклась скалолазанием.

— Точно. Они самые. Так вот… так вот, значит, Колин сказал мне, что я окончательно рехнулся, а я к тому времени уже был хорошо под градусом, и… — у отца виноватый вид, — тут на меня как накатило! Я, весь красный, тыкал в Колина пальцем и орал: “Вы хуже вампиров-педофилов, зомбанутые вы бараны”, дети перепугались, Лоик — ты знаешь, какой он чувствительный, — расплакался, я