здесь нахожусь? У меня от запаха мочи слезы из глаз скоро затекут, а вы «черемухи» испугались? Прибежит с баллоном — от двери отходите, я сам с ними переговорю.

— Ну ладно, но если что — смотри… — угроза осталась недосказанной, но я сделал вид, что испугался.

Минут через пять, в течении которых вся дежурка тряслась от гулких, размеренных ударов, к двери снова подскочили два аборигена, мужики отхлынули к задней стенке, а я встал на пороге.

Белый баллон с красной головкой в нос мне ткнули, но распылят жгучую струю не стали:

— Чего тебе?

— Дежурный, ты что творишь? Все начальники отмажутся, а ты сядешь?

— Ты что такое говоришь?

— Вон, заместитель директора фабрики союзного подчинения с проломленной головой умирает, а ты даже «скорую» не вызвал.

Дежурный капитан изменился в лице, растолкал нас, увидел скрюченное тело в пиджаке, и начал орать на помощника на своем языке. Прооравшись, дежурный вновь повернулся ко мне:

— Я не видел, сейчас «скорую» вызовем!

— Ты не видел, а отвечаешь за все ты!

— Я понял, если что стучи. Сейчас врачи будут — помощник уже орал в трубку, вызывая «неотложку».

— Ну вот, видите, сейчас будут врачи, и нашего раненого эвакуируют.

— Да я нормально себя чувствую — Олег Иванович оторвал голову от лавки и попытался встать.

— Да, все равно, как вы себя чувствуете. Во-первых, у вас может быть шок, вас в любом случае надо отправить в больницу. А, во-вторых, надо ваших соратников сюда подгонять, а то, нас реально всех репрессируют. Врачам скажете, что нас всех в камеру посадили, а завтра всех остальных начнут давить, что бы вы глаза от земли поднять боялись. И кстати, у меня есть вопрос — а, что-нибудь, подобное того, что с Глашей произошло, раньше случалось?

Мои сокамерники посовещались рассказали следующую историю:

— В прошлом году пропала девочка Люся Соловьев. На следующий день поисков на брегу реки, в семи километрах от поселка, нашли ее разорванную одежду, я через две недели обезображенный труп был обнаружен пастухами в двадцати километрах ниже по течению. Местная милиция дала заключение, что Люся утонула во время купания. Каких либо повреждений на теле не было обнаружено. Вопрос об отсутствии на трупе одежды и порванном платье с трусиками никто не задавал. Родители девочки, у которых было еще две дочери младшего школьного возраста, сразу после этого уехали куда то под Горький. Кроме этого случая, других, подобных, никто вспомнить не смог.

Вскоре приехали врачи — уже знакомые мне доктора. Олега Ивановича, под руки, вывели из камеры, а через пару минут пожилой врач заявил, что пострадавший нуждается в немедленной госпитализации. Через полчаса с момента, как затихли сирены санитарной кареты, под окнами раздались громкие выкрики что-то скандирующей толпы. Очевидно, что по дороге в больницу, «скорая» заехала к перекрывающим дорогу демонстрантам, и нас пришли вызволять из узилища.

В мутное окошко камеры я наблюдал, как десяток людей в синих рубашках, под панические команды дежурного, напяливали на головы белые пожарные каски, тяжелые и легкие бронежилеты, кому что досталось, потом наверх потащили ручной пулемет и мелкокалиберную винтовку, считающейся в милиции штатным вооружением нештатного снайпера. А потом все резко затихло. Затихли крики на улице, перестали суетится милиционеры. Правда, в какой-то момент дежурный замер посреди дежурной части, потом схватил фуражку с сейфа, парочку журналов учета и, бегом, куда-то побежал. К сожалению, слышимость из камеры была отвратительной, и мы могли только недоуменно переглядываться, не понимая, что случилось.

Все разрешилось через пятнадцать минут, когда за нами пришли. Два участковых вывели нас из вонючего клоповника и повели наверх, на второй этаж, мимо замерших у окон милиционеров, запертой входной двери и повисшей в воздухе тревожной тишины.

Но, то, что ситуация поменялась, было понятно даже местным сусликам. Впереди идущий участковый просто показывал нам дорогу, а замыкающий… ну, наверное, следил, чтобы никто из нас не отстал и не заблудился. На втором этаже передовой милиционер почтительно стукнулся в дверь кабинета начальника отдела, после одобрительного вопля изнутри, засунул во внутрь голову, что-то сказал, потом распахнул дверь на всю ширину и сделал нам приглашающий жест. Давешний президиум сидел за столом для совещаний, заняв строго одну сторону, и уже не выглядел таким уверенным вершителем судеб. А на месте начальника РОВД сидел Будда, или вернее, одна из его реинкарнаций. Монументальный, как огромный гранитный валун, абориген, одетый в черный костюм, белую рубашку, с тонким, явно импортным, красным галстуком поднялся нам навстречу и протянул лопатообразную ладонь.

— Здравствуйте, товарищи, проходите, присаживайтесь.

Поручкавшись с «биг боссом», мы уселись на мягкие стульчики, напротив «президиума». Мужчина в черном костюме, улыбнулся, как родной и заговорил:

— Ну, кто со мной лично не знаком представлюсь — я первый секретарь райкома Коммунистической партии Сакаш Байрым Самданович. Я сегодня приехал из командировки и с большим удивлением узнал, что у нас тут почти революция и штурм Зимнего, в котором замешан прикомандированный милиционер. Позицию начальника милиции и моих заместителей я выслушал, хотелось бы услышать теперь другую сторону конфликта. Кто из вас начнет?

Неожиданно для меня со стула встал Глашин папа:

— Меня зовут Серебряков Владимир Иванович, я работаю водителем на фабрике. У меня есть дочь Глаша, которая перешла в десятый класс. Девочка у меня хорошая, почти отличница. Сегодня, с утра, она нам с матерью сказала, что поедет на пляж вот с ним — толстый палец мужчины уперся в меня: — Мы знаем, что она у нас разумная, поэтому вопросов никаких не задавали.

— Через час или полтора наша дочь прискакала к дому на лошади, к которой был привязан вот его племянник — на этот раз обличающий перст уткнулся, практически в лоб побледневшему третьему секретарю райкома: — дочь моя была без одежды, вся в синяках, со следами кожаных ремней на руках и ногах. Свершу на ней была наброшена серая милицейская плащ-палатка. Дочь рыдала, потом, кое как успокоившись, сказала, что местная молодежь, проезжая на лошадях по нашей Прибрежной улице. Она стояла за крайним домом у околицы, ждала своего кавалера. Глаше накинули мешок на голову и забросили на лошадь. Очнулась она на каком-то островке на реке, когда с нее уже сорвали одежду, и на ремнях растягивали между колышками. Как сказала дочь, а она врать не будет, его племянник — опять рука ткнулась в третьего партийного босса: — стоял уже без штанов, сказав остальным, что моя дочь ему полгода не давала, и поэтому он будет первым, а потом остальные.

Мужчина судорожно