каталогом! Традиция превыше всего! Портреты висят как Творец на душу положит, в зависимости от настроений и взаимоотношений в королевской семье они перевешиваются, убираются или добавляются. Вот из всех жен Лимбера всего пяток осталось.

– Король многоженец? – пьяно удивился вар.

– Что он, идиот? – ответил вопросом на вопрос Элегор. – Нет, Лимбер женился на всех по очереди. Если баба упрямая попалась, ни в какую не дает, а он ее шибко хочет и другими путями своего добиться не может, то ведет в храм Творца. А уже потом, когда надоест, там же и разводится, в том случае, если супругу не хоронит. Он их чуть ли не больше Моувэлля в иную инкарнацию проводил, но только самых упрямых, тех, которые на развод не соглашались. Вот те, кто добровольно узы брака признали расторгнутыми и королю жизнь не портили, в галерее до сих пор висят чин по чину. Кажется, леди-мать Кэлера, Рика и еще не помню чьи.

– П-п-понятно, – очень серьезно кивнул Мичжель.

– Джей вот вообще признанный ублюдок. – Герцог небрежно кивнул головой в сторону колоритного полотна, на котором лукавый бог был изображен в «скромной рабочей» обстановке.

– Я догадался, – охотно согласился вар, разглядывая принца с «собачьей кличкой».

Джей сидел за карточным столом вполоборота к зрителям. Великолепный расшитый золотом жилет, шоколадные вельветовые рейтузы, обтягивающие стройные ноги, песочная рубашка в тончайшую полосочку и золотая пена кружевных манжет, скрывающих тонкие запястья. В гибких пальцах настоящего игрока веер карт. Судя по изрядной горке монет на столе и кривоватой довольной ухмылке мужчины, игра явно складывалась в пользу принца. Иначе, впрочем, бывало очень редко.

– В смысле, официально узаконенный сын короля, – поправился Элегор, широко улыбаясь, и не без доли симпатии дал краткую, но емкую характеристику богу воров и игроков: – Искусный вор, прожженный плут, желчный хам, великолепный шулер, пройдоха и позёр, вспыльчивый, как костер. Ежели предложит перекинуться в картишки или кости на интерес, соглашаться не советую, если, конечно, ты прибыл в Лоуленд без намерения переложить свои сбережения в чужой карман.

Мичжель кивнул, принимая информацию к сведению. Вар и сам неплохо шельмовал в карты, но сражаться в искусстве шулерства и везении с самим богом игроков из Лоуленда не собирался. Играть с Джеем, наверное, было бы честью, но платить за нее всем своим состоянием не желал даже Мичжель, которого Монистэль временами упрекал в легкомыслии.

Элегор увлек посла дальше, миновав ряд зеркал и картин, посвященных все тому же принцу, обожавшему свои собственные изображения не меньше лика отца на звонких блестящих кружочках. Джей на коне, в ослепительно красно-оранжево-коричневой комнате Рика, на балу, в охотничьем костюме, с хорьком и даже с принцессой Элией. Этот портрет почему-то запомнился вару больше остальных. Богиня сидела в глубоком кресле, а принц восседал рядом, на его ручке, со столь хитрой физиономией, что, казалось, отвернись созерцающий хоть на секундочку, и бог тут же нырнет взглядом в глубокое декольте принцессы.

– А вот и леди Ведьма! – указал на парадный портрет принцессы Элегор. – Хороша, стерва!

Богиня, бесспорно, была великолепна, даже на не замутненный влюбленностью взгляд. На фоне серо-голубой драпировки стояла прекрасная сероглазая женщина с веером в руке, в черном парчовом, затканном серебром бальном платье с пышной юбкой и таким глубоким декольте, что у неподготовленного зрителя после продолжительного созерцания распрекрасной Элии мог возникнуть закономерный вопрос, который без стеснения и озвучил Мичжель:

– Интересно, почему с нее платье не падает?

– А Творец его знает, наверное, магия, – задумчиво отозвался Элегор. – Я тоже никак этого не пойму, руки голые, грудь еле прикрыта – а не падает, даже когда на балу танцует или с мужиками обжимается. Спрашивал как-то, а она смеется, отвечает: «У женщин свои секреты!»

– Где уж тут секреты прятать, – ухмыльнулся вар, – сверху никак, если только под юбкой, там ткани вдоволь.

– Не скажи, Элия из ничего секрет может сделать и в никуда его спрятать, – снова ударился в философию герцог. – Умная она, стерва, острая на язык, зараза, первая б… королевства. Но как с ней интересно, классная баба, если ей дорогу не переходить и с ума от ее прелестей не сходить! Голову почти любому играючи вскружит и горло с такой же легкостью веером перережет.

– Веером? – осторожно удивился Мичжель, легкомысленно посчитавший, что самый зловещий кадр в королевской семье принц Нрэн. – Это как?

– А очень просто, сложишь такую милую игрушку особым образом, – указал на изящный костяной веер герцог, – из него тонкие острые лезвия выдвинутся, и прощайся, неугодный ухажер, если не с бренным телом, то с красотой лица.

– Опасная женщина, – искренне заключил посол, поздравив себя с благоразумным решением держаться от принцессы, да и вообще от любого из членов королевского семейства, подальше.

– О чем я и толкую, с ней лучше не связываться, – поддержал Мичжеля герцог и двинулся к следующему полотну.

На фоне здоровенного, клыкастого, черного, как безнадежная ночь, с красным бешенством в глазах коня-демона, вроде того, на котором он гарцевал днем, стоял безукоризненно прекрасный мужчина в черном, расшитом бирюзой бархатном камзоле, высоких сапогах и кожаных бриджах. Аристократическое лицо, бирюзовые холодные, словно арктический лед, глаза и столь же ледяная улыбка, хищный нос, пышные темные локоны волос, спадающих на пену белоснежных кружев воротника, и тонкие кисти рук, утопающие в кружевных манжетах. Правая рука идеальной формы небрежно сжимает поводья безропотно покорившегося власти повелителя горячего коня, левая держит хлыст. Принца Энтиора невозможно было не узнать.

– А-а, с этим ты уже виделся, – совершенно точно истолковал гримасу невольного страха пополам с отвращением Элегор. – Красавчик-вампир и конь, чья морда страшна, как душа Энтиора. Очень символичное полотно. Уж не знаю, как его вообще цензура пропустила.

– Ты, кажется, не слишком любишь принца? – спросил вар.

– Может, я и похож на сумасшедшего, но не на извращенца же! – возмутился герцог, заподозренный в симпатиях к тому, кого считал одним из своих самых страшных недругов и единственным, с кем не мог даже попытаться разделаться, не нарушив законы государства. Хотя больше всего самолюбие герцога оскорбляло сомнение в собственных возможностях одолеть принца-вампира и ироничное отношение к нему последнего. Куда приятнее отвечать ненавистью на настоящую ненависть, чем на игру в нее. – Самовлюбленный напыщенный хлыщ, изверг и извращенец, самозабвенный убийца, вампирское отродье, губитель! Мне его любить?

– Я лишь хотел сказать, что наши впечатления от принца Энтиора совпадают, – поспешно заявил Мичжель, пытаясь утихомирить разошедшегося приятеля.

– Что? И тебя уже достал по самое «не могу»? – поинтересовался юный бог, ведший счет оскорблениям со стороны Энтиора.

– Успел, – тут же согласился вар, припоминая остроумные замечания принца, словно ненароком больно ранившие его самолюбие.

– Это он может, – согласился