но потом я понял, что возраст ее отражения в моих глазах определялся, скорее, настроением, как ее, так и моим. Я видел ее несколько раз, и порой она казалась мне девчонкой лет двенадцати, с острыми скулами и безвольным подбородком, а иногда – женщиной в летах, чьи седые волосы и дряблая кожа не могли скрыть ту смертную маску, что в итоге украшает всякое чело.

Тогда, на мосту, я дал ей лет двадцать от роду, посчитав, что передо мной – дочь владельца затрапезного цирка. Жеребец вяло протрусил мимо меня, и всполохи огней аттракционов вдалеке легли на решительно поджатые губы наездницы. Красивой ее вряд ли можно было назвать, но своеобразной причудливой привлекательностью – безотчетной, но совершенно очевидной, несмотря на видавшую виды одежду и жалкие жизненные обстоятельства, – она обладала. Проезжая мимо, она скользнула по мне взглядом спокойных глаз, отметив какую-то неощутимую точку на моем лице.

За нею последовали шесть повозок с массивными клетками. Лошади на последнем издыхании одолели подъем моста, и за толстыми прутьями решеток я углядел в углу каждой клетки что-то вроде миниатюрного загона, а на полу – солому. Самих животных было не видать – наверное, так оголодали в дороге, что сейчас только и спят. Замыкал процессию еще один член труппы – как выяснилось, он же и последний: карлик в кожаной куртке.

Я побрел вслед за запоздалым цирком, раздумывая, не имеет ли он отношение к аттракционной компании, обосновавшейся в центральном парке. Но когда перед мостом весь караван нерешительно замер, молодая женщина принялась озираться по сторонам, а карлик сгорбился в тени последней клетки, я понял, что сверкающим огням и колесу обозрения они чужды. Казалось, даже лошади, сбившись с поступи и воротя морды от переливчатого сияния, ощущали здесь себя посторонними.

Выждав паузу, караван тронулся по узкой прибрежной дороге. Колеса постоянно соскальзывали с поросшей травой кромки, повозки качались туда-сюда. Вскоре показался пустырь, отделявший портовые склады от небольшой россыпи домов под мостом. Со стороны пустырь освещал одинокий мачтовый фонарь. Уже совсем стемнело, и этот клок земли показался мне отчужденным от всего на свете – даже близость реки не влияла на него, не вносила оживление.

Дернув узду, женщина свернула с дороги – вслед за серым жеребцом караван пересек пустырь и остановился у высокой складской стены. Очутившись в тени, лошади как-то приободрились. Спрыгнув с последней повозки, карлик засеменил к голове вставшей процессии. Спрыгнула наземь и молодая женщина.

Я тем временем неспешно шагал по линии берега, чуть в отдалении. Труппа, немногочисленная и странная, заинтересовала меня – теперь, по прошествии времени, мне кажется, что спокойный взгляд, брошенный женщиной на мосту, мог зацепить меня куда сильнее, чем виделось тогда. В любом случае, меня смущала кажущаяся бессмысленность их существования. Нет ничего тоскливее затрапезного зверинца, а этот смотрелся таким бедным и замороченным, что о прибыли явно оставалось только мечтать. Но кто эта женщина – и кто этот карлик? Неужто они думают, что кого-то завлечет мрачный пустырь, что кто-то захочет посмотреть на их скрытных зверей? Может, их цель – доставить состарившийся зверинец на усыпление и тут они просто решили остановиться на ночлег?

Но женщина и карлик стали расставлять повозки типичным цирковым кругом – она потянула за поводья, он, проскочив у нее за спиной, стал хлопать лошадей кожаной шляпой по бокам. Клячи, пусть и с трудом, повиновались, и минут через пять на пустыре образовалось более-менее ровное кольцо. Дело было сделано, кляч распрягли и свели к реке – там они сразу принялись тихо щипать росшую под копытами жухлую траву.

Из клеток послышался шорох соломы, мелькнули несколько неясных теней. Карлик по лесенке вскарабкался в фургон и зажег лампу над видневшейся через дверной проем печкой. Назад он спустился с жестяным ведром в руках. Обходя караван, он разливал воду по поилкам и шваброй пропихивал в глубь клеток.

Женщина двинулась следом, но, видно, животные в клетках занимали ее ничуть не более карлика. Когда тот убрал ведро, она приставила к боку фургона лестницу. Карлик забрался на крышу и снял туго свернутые афиши. Распутав завязки, он переставил лестницу к первой клетке, вскарабкался наверх и стал крепить плакат.

В тусклом свете уличного фонаря я различал только выцветший за давностью лет цветочный орнамент в классическом ярмарочном стиле; надпись же была совершенно неразборчива. Я подошел поближе; когда под ногами у меня захрустел измельченный шлак пустыря, женщина обернулась. Карлик прикреплял последнюю афишу, а женщина придерживала лестницу и не сводила с меня взгляда. Вероятно, в позе ее было что-то охранительное по отношению к суетящейся наверху фигурке, но теперь она казалась гораздо старше, чем когда появилась со своим зверинцем на городской окраине. В тусклом свете волосы ее стали почти седыми, а оголенные до плеч руки – изможденными и морщинистыми. Когда я поравнялся с первой из клеток, женщина проводила меня взглядом, будто пытаясь проявить заинтересованность к моему возникновению на сцене.

Что-то там, наверху, на лестнице, не заладилось – карлик уронил афишу, и та, шелестя, спланировала к ногам женщины. Молотя воздух коротенькими ручками и ножками, он соскочил с лестницы и, восстанавливая равновесие, закачался, словно волчок; затем поднял шляпу, отряхнул о голенища сапог и опять стал взбираться на лестницу.

Женщина придержала его за руку и сдвинула лестницу вдоль клетки, пытаясь найти положение поустойчивей. Повинуясь неожиданному импульсу и чувствуя какое-то необъяснимое участие к этим двоим, я шагнул вперед.

– Давайте помогу! – вызвался я. – У меня, может быть, получится достать до верха. Давайте афишу…

Карлик замер в неуверенности, изучая меня страдальческим взором. Вроде бы он хотел согласиться на мою помощь, но стоял со шляпой в руке и молчал, будто говорить ему мешал некий пока что непреодолимый кастовый порог.

Впрочем, женщина кивнула на лестницу. Когда я приставил ее к клетке, она отвернулась и стала разглядывать лошадей, лакомящихся жухлой травой на берегу реки.

Я вскарабкался на лестницу, и карлик протянул мне афишу. Верхний край ее я придавил двумя половинками кирпичей, специально оставленными на крыше клетки, и попытался прочесть, что написано на потрепанной фанере. Кое-как мне удалось расшифровать два слова: «Поразительное Зрелище». К животным афиши явно не относились никак и были не то стащены из какого-то другого цирка, не то и вовсе найдены на свалке. Вдруг в клетке подо мной что-то зашуршало. Я дернулся посмотреть, но опоздал: животное, бледное и приземистое, разворошило солому и опять скрылось из виду.

Не знаю, испугал я зверя или же своей панической реакцией тот хотел