так говорят судьи с витыми рогами козлов. И им вторят обвинители с хвостами и повадками обезьян.

Он виновен оттого, что рычит.

Он виновен оттого, что космат.

Он виновен оттого, что живёт силой.

И неведомо глупым присяжным, что лев виноват лишь в том, что любит кровавое мясо, какое поставляют ему винторогие козлы и рядящиеся в прокурорские мантии обезьяны — твари, рвущиеся к сладкому куску, именуемому властью толпы над толпою.

Я рычал как лев, я плакал младенцем, оставленным в пустыне. Я рыдал, чувствуя свою вину. Я обманул Брюнхильд, возжелав провести саму любовь, и за то был обманут теми, кто жаждал власти. Я получил то, что заслужил.

Льву надлежало удалиться в пустыню. Наступало время шакалов. Одарив последним взглядом прекрасное тело Брюнхильд, я покинул опочивальню и отправился за Гуннаром.

Фенрир 4.5. Вой о любви и ненависти: поэтично

Будет он грызть

трупы людей,

кровью зальёт

жилище богов;

солнце померкнет

в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ли вам этого?

Прорицание вёльвы, 41

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы узнали о том, как гигантский волк Фенрир быль навещён светлым асом Ньёрдом, решившим бежать от своей жены Скади. Пожелав Ньёрду доброго пути, Фенрир стал размышлять о бегстве. Он думал о бегстве от смерти и жизни, и бегстве от любимых и ближних, о бегстве от себя. Он много думал, но ничего не решил. Но в душе Волка родилось подозрение, что близится бегство миров.

Сим кончается слово вёльвы.

Здравствуйте, дорогие мои. Соскучились? Я — да. Чертовски соскучился по кусочку сладкого мяса. Рха-рха! Это — не кашель, а смех. Шутка, как вы понимаете. Шутка! Милая, хотя и странная шуточка. Когда целый день сидишь на цепи, в голову приходят именно странные шуточки. Хочется пописать на чью-нибудь ногу или оттяпать чью-нибудь голову. Неопределённое чьё-нибудь — ни агрессии, ни злобы, ни мстительности. Я чужд столь суетных чувств. Я склонен к размышлению и созерцанию. Ну а куснуть или пописать хочется лишь потому, что здесь чертовски скучно. Заметили, я повторился, вновь произнеся словечко «чертовски». Но посиди-ка целый день на цепи, начнёшь не то что повторяться, но и заговариваться.

А по небу вновь плывут облака, не спеша плывут…

Нет, что-то не то. Рва-у! А хотите, расскажу вам о том, что приключилось на днях в нашем суетном мире? Локи убил Бальдра! Как, вы уже знаете? Жаль… Да, взял прут и убил. Не верю я этому, хоть и все говорят. Злоумный сотворил в своей жизни немало дурного, но в поступках своих он никогда не руководствовался злобой. Даже имей повод ненавидеть Бальдра, он никогда не стал бы убивать Солнечного Мальчика. К тому же он неплохо относился к светлому богу, недаром одарил его самым безобидным из прозвищ, что раздавал членам Семьи. Нет, не верю. Злоумный не таков. К тому же, если мыслить логично — великая вещь — логика! — смерть Бальдра невыгодна Локи. Бальдр создавал ту самую стабильность, какая устраивала Злоумного. Ведь Локи всегда придерживался принципа, чтобы вносить в миры лишь малый раздор. Он раскручивал волчок, приводя его в движение, но никогда не крутил с опасною быстротой. Локи играл этим волчком лишь для того, чтоб иметь право кричать: «А он все-таки вертится!». Я соскучился, если быть откровенным, по тебе, Локи.

Да, что-то сегодня никто не спешит навестить старого Волка. Где вы, посланцы свободного мира! Где вы хранители тайн и секретов! Хочу тайн, ещё хочу бутылочку доброго винца, какого-нибудь Casillero del Diablo. Нескромное, скажете, желание? А с чего вы решили, что Волк должен быть скромным? Мы, волки, страсть какие наглые! Нам только дай волю. Эх, дайте мне волю! Дайте кусок чистого воздуха и кровавого мяса! Дайте вволю напиться из родника! А-ву-у-у!!! Кха-кха! Вой вопиющего в пустыне. Никто не слышит, потому что некому слышать. Да никто и не хочет.

Саднит лапа, разбитая в приступе гнева о скалу. Ох, как саднит! Что-то я слишком разволновался. Негоже мудрецу быть чрезмерно эмоциональным. Птичка! Птичка! Какие-то крылатые твари, подозреваю голуби, устроили на выступе над моей головою гнездо и теперь на меня гадят. Сбылось предсказание братцев. Р-ва-у! Чем дальше, тем хуже. И деревья какие-то маленькие, и море слишком уж грязное, да и трава, что под лапами, кажется какой-то облезлой. Жизнь скучна! Какой идиот назвал её прекрасною!

А вот, наконец, и тот, с кем можно всласть поболтать о жизни. Пред моим взором появляется Ключник. Кто не помнит, подскажу, что Ключником Злоумный прозвал славного Хеймдалля. И как это только он бросил свой пост?! Неладно что-то в датском королевстве! Идёт, идёт… Плечистый и уверенный в себе, и на боку болтается огонь Одина[8K108], столь здоровущий, что махать им под силу разве что Ключнику. А лицо его хмуро… Странно, Хеймдалль, это воплощение всех добродетелей, редко бывает печален.

— Привет, Волк!

Ключник устраивается на гостевом камне. Теперь я совершенно убеждён, что он чем-то расстроен.

— Рад видеть тебя, Хеймдалль. Как дела?

— Нормально.

Вижу я, как нормально!

— Что беспокоит тебя?

— С чего ты взял, что меня что-то должно беспокоить?

К месту оскалить клыки, изобразив усмешку.

— Я скован, но не слеп. Ведь что-то случилось?

Хеймдалль кивает.

— Да. Локи вновь предал меня.

Были бы у меня руки, я бы ими всплеснул: вновь все винят Локи! Но лапы не созданы для подобного жеста, и потому я скалюсь.

— Как же Локи тебя предал?

Хеймдалль без особого успеха пытается изобразить удивление.

— Разве ты не слышал о том, что он вложил прут в руку Хёда?

— По-моему, этого никто не сумел доказать.

— Ошибаешься, Совет признал Локи виновным.

— Я не считаю, что подобное признание может служить доказательством вины. С таким же успехом Совет мог признать виновным кого угодно.

Ключник исподлобья смотрит на меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Лишь то, что Совет готов признать виновным любого, на кого укажет Одноглазый. В этот раз он указал на Локи. В другой — укажет на Тора и Фрейра.

— Хочешь сказать, что Херран решил таким способом избавиться от Злоумного?

Я достаточно осторожен в подобных предположениях, потому ответ мой скользок.

— Не утверждаю, но и не исключаю.

— Сама мысль об этом кощунственна! — Лицо Хеймдалля побагровело от гнева. — Как можно подозревать отца в том, что он подстроил убийство любимого сына?!

— Но разве он не убил любимого отца?! Порой между любящими