перспективно. Нацисты попытались основать на этом всю систему отношений между государством и личностью… и когда-то это действовало. О да, еще как действовало! На первых порах. А теперь? Вы же слышали передачу. – Он пренебрежительно кивнул в сторону приемника. – И дело не в том, что они проиграли эту войну; предположим, они ее выиграли – ценой жизни целого поколения, которое пожертвовало собой, с готовностью пошло на смерть. Однако история-то на этом не остановится, значит возможна и следующая война, – а кто же, позвольте спросить, захочет снова жертвовать собой? Захочет ли еще одно поколение? Весьма сомнительно. А третье, уважаемая… – Лангмайер погрозил Людмиле пальцем, словно она несла ответственность за нарисованную им мрачную картину, – уж третье-то поколение – внуки тех, кто умирал за фюрера под Москвой и Сталинградом, – эти внуки наверняка пошлют всё к черту. Всё решительно пошлют, начиная с самого понятия «государство»… И наверное, будут правы. Потому что государство, которое использует гигантский аппарат пропаганды для того, чтобы в своих корыстных целях привить оболваненному народу психоз массового самопожертвования, – такое государство ничего иного не заслуживает…

Покончив с завтраком, он отъехал обратно к камину, натянул на уши шапочку и закурил, бережно ввинтив в длинный резной мундштук половинку разломленной сигареты. Фрау Марта начала убирать посуду, Людмила вызвалась ей помочь, но та сказала, что обойдется без помощниц. Едва она успела, составив на поднос пустые чашки и тарелки, выйти из комнаты, как раздался прерывистый тройной звонок.

– А вот и ваш долгожданный товарищ Роберт, – объявил Лангмайер и взялся за ободья своего кресла. – Не откажите в любезности, Гертруда, открыть вон ту дверь… Покорнейше вас благодарю, дорогая. Нет-нет, не надо, я сам!

Хозяин дома выехал. Прикрыв за ним двери, Людмила стояла посреди комнаты, и сердце ее билось так же, как забилось вчера утром при виде подписи «Агнесса» на телеграмме. Наконец-то сейчас она все узнает…

Довольно долго никого не было. Потом дверь без стука раскрылась – другая, не та, через которую уехал Лангмайер. Мужчина неопределенного возраста, с подколотым английской булавкой пустым левым рукавом, с порога улыбнулся Людмиле.

– Здравствуй, Труде, – сказал он, идя к ней. – Как живешь? Привет тебе от Агнессы…

– Здравствуйте, – прошептала она. – Это вы – Роберт?

– Да, он самый. Гм… вот, оказывается, ты какая…

Он подал ей руку с той же широкой приветливой улыбкой, но глаза его не улыбались – они смотрели оценивающе и настороженно, может быть даже недоверчиво. Людмила под этим взглядом почувствовала себя неловко.

– Какая «такая»? – спросила она, стараясь держаться непринужденно.

– Слишком молодая, пожалуй… Ну ладно, увидим. Телеграмма тебя не испугала?

– Я четыре месяца ждала ее, товарищ Роберт…

– И за это время для тебя ничего не изменилось? Может быть, ты ответила несколько необдуманно тогда, в разговоре с Агнессой?

– Я тогда сказала фрау Крумхоф – у меня было время обдумать этот вопрос задолго до разговора с ней…

– Так, так… – Роберт обернулся, услышав за дверью шаркающие шаги экономки. – Тетушка Марта!

– Ну, чего тебе? – ворчливо спросила та, заглянув в комнату.

– Горячего кофейку не найдется? Я, видишь ли, не успел позавтракать.

– Кофе нету, а «Магги» могу дать.

– Еще лучше! А бутерброды у меня с собой.

Роберт подсел к столу, достал из кармана пакетик в вощеной бумаге.

– Ты уже ела? – спросил он.

– Да, спасибо, мы завтракали…

– Я вот не успел – с утра на ногах. Ну, как тебе здесь?

Людмила пожала плечами.

– Господин Лангмайер странный немного, – сказала она, понизив голос. – Он ведь не коммунист?

– Нет, что ты! Фанатичный католик, мы для него – временные союзники. Но человек очень неглупый… несмотря на вздорные поповские идейки. И главное, честный. Был когда-то судьей, а после принятия «Нюрнбергских законов» сразу подал в отставку…

Фрау Марта принесла большую чашку того же пахнущего сельдереем бульона – Людмиле начинало уже казаться, что в этом доме ничем, кроме «Магги», не питаются. Роберт развернул свой пакет и принялся за еду.

– Так вот, Труде, какое получается дело, – сказал он. – Как ты насчет того, чтобы вернуться в Дрезден?

Людмила решила, что ослышалась.

– В Дрезден? – переспросила она. – К проф… к фрау Ильзе?

– К кому? А-а… нет, нет. Чего ради? Нам нужен человек на «Заксенверке», на должность переводчика в лагере восточных рабочих. Там, видишь ли, существует организация, но связь ее с нашими товарищами может надежно идти только через переводчика.

– Неужели там никто не знает языка?

– Да нет, дело не в этом! Немцам запрещено общаться с восточными рабочими – ну, естественно, в цеху всегда можно украдкой перекинуться словом-другим, – но речь идет о прочной, постоянной связи. Понимаешь? Только переводчик может иметь постоянное общение и с русскими, и с немцами, поэтому мы всегда стараемся подсовывать на эту должность своих людей, но откуда их взять? Очень немногие из наших товарищей знают русский, а восточных рабочих на должность переводчиков, как правило, не берут.

– Почему же не берут? Мне предлагали быть переводчицей.

– Когда?

– Еще дома, когда регистрировалась в трудовом управлении, а потом уже здесь, в Германии, в Дрездене. Как только туда привезли – в начале сорок второго года.

– Да, тогда еще брали, позже появились какие-то новые инструкции на этот счет. И потом, другое – из «восточных» мало кто владеет немецким в достаточной степени. Словом, послать туда некого, поэтому и вспомнили о тебе… С кадрами у нас беда, понимаешь. После двадцатого июля так все прочесали…

– Коммунисты ведь, я слышала, не участвовали?

– Что из того? – Роберт пожал плечами. – Там уж не разбирали – кто участвовал, кто не участвовал. Имя Тельмана тебе известно?

– Странный вопрос, товарищ Роберт.

– Ну так вот – он-то уж никак не мог участвовать, поскольку сидел в Бухенвальде уже десять лет, однако и его казнили в августе – заодно, так сказать.

– Как, разве Тельмана казнили? А я и не знала… – Людмила помолчала, потом спросила: – Товарищ Роберт, я все-таки не очень понимаю – компартия всегда была в Германии такой сильной: как же могло получиться, что немецкие рабочие поверили Гитлеру?

– Положим, поверили ему далеко не все рабочие, – возразил Роберт, шумно прихлебывая бульон. – Но кое-кому он головы заморочил, тут ты права. Что далеко ходить – был у меня братишка младший. Он с детства все авиацией увлекался, просто помешан был на этом деле, и самой его святой мечтой было научиться летать. А тогда, в начале тридцатых, это было не так-то просто сделать. Имелся у нас в городе клуб планерного спорта, да только спорт этот был тогда самым что ни на есть господским – все равно что держать верховую лошадь или ездить в Альпы, чтобы побаловаться слаломом. Бешеных денег