девственно белая, только местами выступают маленькие точки, выдавленные шариковой ручкой. Все, что ей хотят сообщить, на лицевой стороне бумаги. Майка медленно подходит к распахнутому окну. Вид тихой солнечной долины помогает ей привести мысли в порядок. Через минуту она решительно поворачивается, берет из шкафа банку паштета, кусок хлеба и сбегает вниз. Когда она подъезжает на кобылке к коровнику, то уже думает о вечере. Нужно еще убрать комнату, говорит она кобылке, и как следует отмыть пол и лестницу.

А кобылка идет себе и идет, кивая головой.

Перевод Л. Касюга.

ФРАНТИШЕК СТАВИНОГА

НЕ ЛЮБИТЬ — ВОСПРЕЩАЕТСЯ

1

Шаг за шагом годы убегают,

Год за годом чувства увядают.

И. Сухи[65]

В эту субботу — это было летним полднем — я лежал на раскладушке в саду и притворялся, обманывая себя и Малышку, будто сплю. Иногда, не слишком часто, я позволяю себе этакие минутки безделья, недостойные сорокалетнего горного инженера, когда я и сам не ведаю, сон это или мечтания в духе героев Гарри Купера из американских вестернов, где я сам, разумеется, выступаю в роли главного героя. Кажется, такие состояния овладевают мной потому, что жизнь моя до сей поры была слишком бедна мало-мальски значительными событиями. Что же касается прежних моих представлений о ней — в эту область лучше не вдаваться.

Впрочем, Малышка очень быстро разгадала мое притворство — она часто сетует на все, что мешает ей завладеть мной без остатка. Просто потрясающе, насколько мало она ищет общества детей своего возраста. Мир ее — если не считать учительницы начальных классов (эти три слова она выговаривает со скоростью фокусника) — населен сказочными существами, творцом которых до недавнего времени был исключительно я один. Выдумывать их Малышка вынуждает меня целым арсеналом просьб и лести, которым эта женщина в миниатюре владеет в совершенстве.

У меня сложилось довольно твердое впечатление, что ей больше всего хотелось бы видеть меня среди своих игрушек в большой картонной коробке от радиоприемника, откуда она только по зрелом размышлении позволяла бы мне вылезать, и лишь для того, чтобы самой поразвлечься.

«Смотрите-ка, он не спит!» — произнесла девочка тоном первооткрывателя и пощекотала меня веточкой в ямке под горлом.

«Не мешай», — досадливо отмахнулся я. С Малышкой мы ни в чем не притворяемся друг перед другом. Ровный светский тон на нее не действует, наилучшим образом продуманные доводы взрослых она игнорирует. Наверно, она сочла для себя возможным обиженно вернуться к песочнице, потому что из-под прикрытых век я увидел ее удаляющуюся попку в пестрых штанишках на пухлых ножках — бесконечно прекрасном обещании женских ног.

Тряпочный ослик Длинное Ушко снова охотно потащил груду песка на строительство коровника, блаженно ревя девчоночьими губами, а каникулярное солнышко еще больше поджаривало ягодички Малышки до совершенного песчано-золотистого цвета.

Через кухонное окно я подал Анделе требуемые овощи и снова удобно устроился на раскладушке. Изначально и теоретически овощи должна была принести Малышка. Но Анделу — с педагогической точки зрения — Малышка вообще не принимает в расчет. Не замечает так же, как колхозные поля вокруг, хотя, на мой взгляд, любит ее, в сущности, больше, чем меня.

Андела — бездарная Малышкина мамаша, моя бездарная супруга и бездарная распорядительница собственной жизни — в данную минуту приготовляет нам бездарный воскресный обед.

Просто-напросто Андела настолько никуда не годится, что, если бы она была нарисована, ее следовало бы перечеркнуть без малейших колебаний крест-накрест. Я горжусь, что осознал это, ведь я долго не понимал, что же, собственно, она такое. «Пирожок ни с чем» распознать очень трудно, и мои многолетние мучительные сомнения убедили меня, что Андела, собственно, пустышка. Андела не осознает своей никчемности и потому счастлива, хотя сама убеждена, что глубоко несчастна. Если бы она считала себя счастливой, надо думать, она была бы несчастлива от сознания, что ей везет. Она, в сущности, хорошенькая. И не хороша только тем, что быть хорошенькой не умеет. Она не страстная и не холодная. Пока мы еще любили друг друга, ее любовь была трудной; Андела обошлась без какого бы то ни было представления обо мне, а потому оттолкнула меня, и я утратил к ней интерес. С тридцатилетием дали себя знать некие неопределенные гинекологические осложнения, которые она никогда не лечит и на которые непрестанно жалуется.

Когда я размышляю о жене, на ум мне часто приходит вопрос: чего же, собственно, ей на этом свете нужно? У нее нет даже элементарных интересов. Она не интересуется ни популярными актерами, ни певцами. Изредка читает, но никогда не знает что и не помнит ни одного автора. У нее нет ни образования, ни врожденной интеллигентности, она ничего не умеет. Потребности Малышки ее беспокоят ровно настолько, насколько я ее заставлю. Готовит она неохотно и плохо. Уборкой квартиры и ремонтом дома в основном занимаюсь я. Думаю, меня и Малышку она любит на свой неуклюжий лад, ничего от нас не требуя и потому ничего не давая.

Этот домик, который я приобрел несколько лет тому назад, находился тогда в плачевном состоянии. Единственным доводом для его покупки была сорокакилометровая отдаленность от Остравы и тем самым от Анделиной мамаши — дамы, которая испытывает ко мне глубокое отвращение. Мужа своего, инженера Матзнера, эта дама не заставила покончить жизнь самоубийством только потому, что он вовремя помер от сердечной недостаточности. В свое время он был первым моим начальником, когда я проходил практику на шахте, и я благодарен ему за многое в своей нынешней квалификации. В ту пору он производил впечатление такого одинокого человека, что я не смог отклонить ни приглашения на ужин, ни весьма откровенно предложенную руку Анделы. Она к тому времени располагала мебельным гарнитуром, приданым в стиле барышень из хороших семейств времен первой республики[66] и полным отсутствием, так сказать, любовного опыта.

В Пршивозе я снимал комнатенку с одним окном, выходившим на грязный, испоганенный двор, и за бутылкой вина пользовался успехом у дамочек. Мои победы знаменовались шпильками, застрявшими в изголовье постели. Без особых усилий там оказалось и знамение Анделы.

Хотя тесть был моим прямым и весьма влиятельным начальником, нельзя сказать, чтоб я запродался — в том прямом и гнусном смысле, который закреплен за этим словом. Я был работягой без экономического и политического тыла, без особого рвения к тому, чтобы после лекций высиживать на бесконечных собраниях, но все же способный, как мне казалось, закончить курс и прокормить себя, не уповая на