уже слишком много, но это привело его только в большую ярость. Окончательно взбешенный мальчишка закусил губу и прицельно принялся пинать Юкая, раскачиваясь, как перезрелая груша на ветке. Злые слезы все-таки брызнули у него из глаз.

— Я же все правильно делаю! — заголосил Кот. — Никто ничего не подозревает, думают, я мелкая избалованная зверюга, разрешают лезть куда угодно! Чего тебе опять не так?!

— Уверен, что нас никто не слушает? — негромко спросил Юкай, с недоумением рассматривая бьющегося в истерике мальчишку. Тот мигом замолчал, вытер нос и оглянулся по сторонам.

— Ты что-нибудь слышал о правах человека? — пробормотал Кот немного гнусаво.

Юкай вздохнул и поставил мальчишку на ноги, продолжая удерживать его на месте.

— А ты что-нибудь слышал о безграничности моего терпения? — холодно отозвался он и подтолкнул Кота к выходу. Тот фыркнул и передернул плечами, но покорно поплелся в указанном направлении.

В комнате мальчишка первым делом запрыгнул на кровать и зарылся носом в подушки.

— Ты плохо со мной обращаешься, — пожаловался он. Юкай потер лоб и сел рядом, с напряжением поводя плечами.

Роскошный церемониальный наряд был тяжел и до крайности неудобен. Доспехи на первый взгляд казались куда тяжелее, но правильно распределенный вес не создавал такого давления на плечи. Кот мигом уловил усталость в этом движении и пересел ближе.

— Давай снимай этот свой императорский ужас, — приказал он, пряча глаза. Юкай слабо улыбнулся.

— Напомни, почему я все еще тебя терплю?

— Потому что я красивый и милый, а еще полезный, — самодовольно заметил Кот. — Ловлю мышей и сплю возле твоей кровати. Разве есть в этом дворце кто-то ценнее меня?

— Определенно нет. — Лицо императора оставалось крайне серьезным, но глаза смеялись. — Ты самая вредная подушка с отвратительным характером, которую только можно было придумать.

Кот немного расслабился. Вместо слуг он быстро справился со сложными золочеными пряжками, помогая снять тяжелое верхнее платье.

— Ничего себе, — пробормотал он, принимая одежды. — Этот халат слишком тяжелый. Зачем тебе его носить?

— Если не знаешь, что делать, — просто следуй правилам, — лениво ответил Юкай. Потянувшись, он навзничь упал на постель и заложил ладони за голову. Широкие и тонкие рукава нижнего платья поднялись до локтей, открывая смуглые руки; слои темно-серой ткани едва заметно двигались в такт дыханию, похожие на лепестки сумрачных цветов. — Раньше брат и целый совет министров решали дела империи, и у меня не было никаких забот, потом мой путь определял наставник… В последнее время делами управлял Мастер, заодно управляя и мной, а теперь приходится решать проблемы самому. Несмотря на старания, я все еще ничего не смыслю в политике. А в советниках у меня только маленький вздорный котенок, которого легко сбить с толку шуршащей бумажкой или вкусной едой. Жизнь стала куда тяжелее.

Презрительным фырканьем высказав свое отношение к его словам, Кот принялся сдирать с себя сплетения цепей. Не меняя интонации, Юкай продолжил:

— Не люблю, когда от меня что-то скрывают. Ты и без того выболтал уже половину, не пора ли открыться? Если я прикажу тебе говорить правду — сможешь ли ты молчать?

Мальчишка замер. Казалось, он даже дышать перестал.

— Смотри на меня, — приказал Юкай и перевернулся на бок, с легким любопытством глядя на хрупкую фигурку. — Не отводи взгляд и отвечай на мои вопросы.

Кот коротко кивнул. Глаза его потеряли всякое выражение, став будто нарисованными.

— Как ты связан с Мастером?

— Никак, — едва слышно прошептал мальчик. Губы его были бледны. — Меня выкупили из борделя, а потом вернули обратно, чтобы отправить сюда. Девушка… одна из служанок сказала, что Мастер будет здесь и сможет мне помочь, если будет совсем плохо.

Юкай рассеянно кивнул.

— Каким образом я могу влиять на тебя? Все дело в твоей природе?

Воздух вокруг Кота становился все холоднее. Мелкая дрожь занозами прошлась по его телу, заставляя съеживаться.

— Я раб, — ломким голосом объяснил он. — Магическая игрушка. Каким скажешь, таким и буду.

— А метка на твоем плече? Кто это сделал? — Юкай привстал и протянул руку, намереваясь коснуться багровой отметины, но рука повисла в воздухе. Мальчишка шарахнулся в сторону, сжимаясь в непрерывно дрожащий жалкий комок плоти.

— Это ты! — выкрикнул он и зажмурился. Прозрачные потоки слез хлынули по щекам. — С самой первой встречи — ты! Я никогда собой не стану, пока ты приказываешь. И я не дам тебе от яда сдохнуть, потому что хочу жить, а раб никогда не переживет своего хозяина. Ты умрешь, и метка меня утащит следом, а я должен вернуться, я обещал вернуться! Обещал, ты слышишь?! Я свое слово сдержу! Не спрашивай меня так больше, я не буду врать, ты как будто все жилы из меня тянешь…

Губы Кота покрылись белой соленой коркой, словно изморозью. Силы стремительно покидали тело, утекая в бесконечную бездну; голос становился все тише.

Ресницы склеились, глаза жгло огнем. Ощутив прикосновение чужих рук, Кот слепо потянулся к источнику тепла и беззвучно завыл, уткнувшись лбом в твердое плечо. Уставший разум сдался, погружаясь в водоворот отчаяния и страха. Бесконечное ожидание следующего удара судьбы, все глубоко запрятанные раны и чувство непричастности к собственной судьбе свернулись клубком ядовитых змей, разрывая нутро на части. Этот мир был слишком жесток, и последние крохи тепла у него отобрали — вместе с возможностью остаться самим собой.

— Все, все, — шептал Юкай, и чужая дрожь передавалась ему, и холод от кожи к коже просачивался внутрь и таял. — Не отвечай больше. Что же мне с тобой делать?..

Глава 37

Человеческая натура на первый взгляд кажется постоянной и втиснутой в жесткие рамки. Ребенок рождается с определенным набором черт, понемногу взрослеет и перенимает опыт окружающих, сталкиваясь с миром и пробуя его на вкус. Каждое столкновение высекает искры, и искры эти заставляют его характер закалиться или покрыться трещинами. Однако на самом деле процесс изменений не останавливается ни на мгновение, до самой смерти продолжая выковывать человека для каких-то одной судьбе ведомых нужд. Только окончательно мертвое неизменно, что-то мертвое до той степени, что уже неподвластно ни разложению, ни превращению самих костей в пыль.

Лишь небытие больше не получится перековать.

Ши Мин равнодушно рассматривал собственные ладони. Узкие бледные пальцы покрылись узором трещин и потемнели, кожа огрубела, а небольшие мозоли сменились кровавыми пузырями. Спустя несколько дней бурая корка сошла, оставляя после себя кожу столь плотную и грубую, что казалась она доспехом против шелка.

Перемены снаружи были незначительны, однако на самом деле говорили о