Напряжение в моем теле постоянно нарастало во время поездки, но резко возросло, когда мы выехали на улицу, ведущую к больнице. Моя сестра находилась в очень неприметном медицинском учреждении, расположенном немного в стороне от центра Лос-Анджелеса. Это было четырехэтажное кирпичное здание, которое могло быть офисом для чего угодно. На нем не было никаких логотипов или неоновых вывесок, сообщающих о проводимых внутри работах. Лазарь любил оставаться незамеченным.

С тех пор как Лилит организовала ее похищение, Меган находилась в коме, и никто, похоже, не знал, почему. Лазарь, глава филантропической компании со скромным названием Группа Лазаря, нанимал врачей, ученых и людей с нетрадиционными знаниями, которые все пытались поставить ей диагноз, но заходили в тупик. В то же время они налегали на ее изучение, как на шведский стол.

Насколько я мог судить, группа Лазаря была нацелена на одну медицинскую цель: бессмертие. Получить возможность изучать живое существо, вернувшееся из мертвых, было все равно что получить копию ключа к ответам учителя в старших классах. Это было в прямом смысле слова жульничеством. Если бы они смогли выяснить, как ее вернули обратно... даже я мог понять, насколько титаническими были последствия.

У меня подскочило давление, когда я увидела его, стоящего у входа. Его глаза остановились на мне через лобовое стекло. Мой отец - один из тех людей, чей взгляд имеет вес. Он падает на вас, и давление нарастает, чем дольше он удерживает его. У него есть свое собственное гравитационное притяжение, как у какого-то оценивающего притягивающего луча.

"Так это и есть твой предок, да?" отважился спросить Алекс, пока мой отец пристально смотрел на нас сверху вниз.

"Лучше высади меня здесь", - выдавил я, несмотря на внезапно появившийся комок во рту.

"Желаю удачи, солдат", - крикнул Алекс, когда я закрыл дверь и повернулся лицом к отцу.

Дэмиен Карвер технически передал мне половину моих генов. Я унаследовал от него свой рост. Мы оба держимся на отметке около шести футов. Люди говорят, что у нас общий нос, но я не знаю, что это значит. У моего отца темные волосы, величественно седеющие на висках. Его лицо тоньше и резче моего, более аристократичное. А глаза орехово-серые, становящиеся почти бесцветными на солнце. Единственной общей чертой является ямочка на подбородке, которую унаследовали мы с моей сестрой Меган. Он облачился в темные джинсы и темную рубашку под темно-серым пиджаком, что на любом другом человеке смотрелось бы нелепо в Лос-Анджелесе, но на нем выглядело естественным. Жара, казалось, никогда его не беспокоила.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга, глаза в глаза, отец и сын. Большинство людей упивались бы видом любимого человека, которого давно не видели. У меня возникло ощущение, что он проверяет, сможет ли одолеть меня в бою.

"Ты занимался спортом", - сказал он. Его тон был настолько скучающим, словно он заказывал воду без льда к своему обеду.

"Немного", - ответил я.

"Где Меган?"

"Прямо сюда". Я повернулся к безымянным дверям офисного здания, в котором располагались больница и лаборатория Лазаря. Дверь открылась прежде, чем я успел к ней прикоснуться, и из вестибюля выбежала женщина. Она проскользнула мимо, не останавливаясь, слегка толкнув меня на ходу.

Это была невысокая худенькая женщина, которая могла бы быть моей бабушкой. Ее белые волосы рассыпались по плечам, и она явно торопилась.

"Извините", - машинально сказал я. Моя мать вдалбливала в меня вежливость до такой степени, что это стало рефлексом. Пни меня, и я, возможно, извинюсь - я практически канадец.

Женщина повернулась и уставилась на меня, пара слезящихся карих глаз сверкала над медицинской маской, которую она носила. Она мгновение оценивала меня, прежде чем поднять руку и прогнать пренебрежительным жестом. На правой руке у нее сверкало золотое кольцо с бледно-зеленым камнем размером с четвертак. Она произнесла что-то снисходительно на мандаринском и отвернулась.

Я пожал плечами и вошел в вестибюль, не обращая внимания на пару одуванчиков, торчащих из травы у двери. Мой отец не последовал за мной, он стоял неподвижно, глядя в спину удаляющейся женщины, склонив голову набок, как ястреб, оценивающий мишень. Через мгновение он повернулся и пронесся мимо меня в здание.

Внутреннее убранство лаборатории было гораздо более изысканным, чем снаружи. На полу в вестибюле красовалась гигантская эмблема с логотипом Лазаря: пастуший посох с парой голубей и снопом пшеницы на обоих концах. Все было современно и элегантно, повсюду блестящий мрамор и черно-белые поверхности. Люди в медицинских халатах двигались бодрым шагом, а в углу вестибюля притаилась пара вооруженных охранников с автоматами в руках. Мой отец окинул все это одним взглядом, но его взор остановился на бронзовом логотипе в центре пола. Он смотрел на него по меньшей мере пять секунд с непроницаемым выражением лица.

Я оставил его на месте и подошел к столу охранника. Сидевший за ним крупный мужчина выглядел неуместно, словно горилла, засунутая в мебель кукольного домика. Он казался великаном по сравнению со стулом и компьютером, перед которыми сидел, на его загорелой лысой голове отражались яркие огни вестибюля, когда он сердито смотрел на мое приближение. Я не принял его суровый взгляд близко к сердцу. Думаю, я ему действительно нравлюсь, просто его никогда не учили улыбаться или решать задачи на деление.

"Привет, Бруно", - весело сказал я, мои нервы снова были на пределе. "Приехал навестить сестру".

Лазарь был очень требователен к своим сотрудникам, я это понимал.

Бруно мгновение смотрел на моего отца, затем хмыкнул и протянул мне блокнот для подписи. Я не знаю, зачем они потрудились подарить ему компьютер; я никогда не видел, чтобы он им пользовался. Думаю, его пальцы все равно были слишком толстыми, чтобы нажимать по одной клавише за раз.

Я написал на листке "Мэтт Карвер" и "Дэмиен Карвер" и протянул ему обратно. Это, как всегда, вызвало напоминание о правилах. Я знаю правила. Он знает, что я знаю правила. Но изложение правил так же неизбежно, как восход солнца.

"Никаких телефонов. Никаких фотографий. Никаких сувениров".

"Да, сэр", - сказал я, отдавая ему честь. Он не засмеялся. Он никогда не смеется,