на своем одутловатом лице. — Теперь уже нет сомнений, что после съезда на Пленуме ЦК его примут в Политбюро.

— Одно дело, когда принимают просто за заслуги, — поморщился второй, добавляя к словам характерный южный акцент. — Наш же Андрей Александрович послезавтра будет докладывать о новом уставе партии. А значит и отвечать за него в дальнейшем.

— Что там будет, уже известно?

— Испытательный срок сокращают до года, и он больше не будет зависеть от социального статуса кандидата.

— Понятно, значит, хотят нарастить партию после потерь за последние два года. И все новые члены придут под руку именно Жданова. Да, умеет он устроиться.

— Его Ленинградский проект все еще может подложить ему свинью.

— А есть повод это подозревать? Даже Молотов не смог им ничего сделать, а Жданов настолько верит в своего протеже, что и вовсе собрался притащить его в Москву для выступления в Академии Наук.

— В том-то и дело, что это пыль в глаза. Очень по-ждановски. Я говорил с Молотовым, вернее, он подошел ко мне, чтобы высказать недовольство нашей интригой.

— Как только догадался. Обычно он не обращает внимания на подобные мелочи.

— Именно! Я тоже заинтересовался, и оказалось, что этот Антонов рассказал ему о своем конфликте со Ждановым. Тогда-то Каменная Задница и понял, что к чему.

— То есть, Жданов совсем не уверен в результате, и вызов в Москву — это не награда, а, скорее, способ избавиться от ненужного союзника. Если наши академики сожрут студента, то и сорванный проект в итоге окажется их виной, а не его. Хитро-хитро, но разве тут уже мы не сможем помочь?

— Если там совсем чушь будет, Комаров нас слушать не станет.

— Судя по тому, как этот Антонов вдохновил даже Молотова, там не совсем чушь. Поговорим, попросим дать шанс перспективному юноше, а там… Тот же Жданов тоже прямо его завалить не сможет, так что, может, и отобьется.

— И тогда 28 марта можно будет заглянуть к ним в Ленинград и проследить, чтобы Андрей Александрович оценил результаты своего протеже исключительно верно.

Мужчины переглянулись и разошлись. Во время съезда свободного времени было мало, и даже для этого разговора им пришлось поработать со своим расписанием. Но оно того стоило! Жданов стоял костью поперек горла уж слишком у многих людей, при этом из-за покровительства Сталина сделать с ним что-то было крайне сложно. Только ждать ошибки подобной этой со студенческим реактором и готовиться вытащить наружу все связанное с ней грязное белье.

Благо, возможностей у НКВД и Управления кадров ЦК было более чем достаточно.

Глава 5

14 марта — это экватор, день, когда вышла половина из отпущенного мне срока, и его я планировал провести на самом важном объекте с большой буквы «С». В смысле, на стройке. Словно почувствовав торжественность момента, товарищ Романова решила не задерживаться, как обычно, чтобы покопаться в моих вещах, а даже составила мне компанию. Молча прогулялась до трамвая, а на выходе так и вовсе подхватила под ручку.

— Все нормально? — я внимательно посмотрел на девушку. — Понимаю, конечно, весна, но ты же не кошка.

— Ахр, — чуть не зарычала она, но искусственная улыбка с лица никуда не делась. И руку она тоже не вытащила.

Что ж, если она предпочитает молчать — я сам огляделся и сразу же нашел причину. Чуть в стороне от входа на территорию стройки стоял Илья Николаевич Лазутин, 2-й секретарь городского комсомола и по совместительству парень Романовой. Или жених? Не знаю, насколько перспективным она его считает.

— Если эти игры с ревностью приведут к проблемам, накажу, — пообещал я девушке и замедлил шаг, давая ей время принять решение.

— Не приведут, я прослежу, — пообещала та и еще крепче уцепилась за меня.

— Илья Николаевич, вы по личному делу или от комсомола? — поприветствовал я Лазутина.

— Да вот, — парень даже не поднял на меня взгляд, продолжая буравить руку Романовой, — поступил сигнал, что у вас тут нет ни партийной, ни комсомольской ячейки на стройке. Не порядок.

— Хотите лично организовать? — удивился я.

— Стройка временная, все состоят в своих ячейках на учебе или на заводе, — Романова ответила немного жестче.

Кажется, это уже не игра, а месть. Я посмотрел на девушку: та точно справится? Однако Лазутин уже сдал назад.

— Раз вы так говорите, то не будем спорить. По крайней мере, пока Андрей Александрович в Москве.

А вот и причина покладистости. Устроить разборки, которые доставят Жданову неприятности на съезде — да за такое с кого угодно голову снимут. А Романова снова удивила.

— Раз вы все равно приехали, может быть, я вам экскурсию устрою? — предложила она.

— Я не против составить компанию, — подыграл я.

— Да… — Лазутин сначала растерялся, но быстро взял себя в руки. — Мне было бы интересно.

И к проходной мы подошли уже втроем. Пару недель назад вместо нее была просто дырка в заборе, сейчас же ее сменил барак. Не верх изящества, зато быстро, а еще сюда поместились раздевалки, душевые для рабочих и сразу же прачечная для формы. Лазутин хотел было спокойно пройти дальше, но правила у нас общие для всех. Получили свои комбинезоны и респираторы, потом записались в журнал. Фамилия, имя, код допуска. У Лазутина — г, в смысле гость, а не то, что некоторые могли бы подумать, у Романовой — ноль один, у меня — два нуля.

— А зачем эти буквы и цифры? — поинтересовался комсомолец и тут же вздрогнул, когда к нему подошли с резко пискнувшим прибором. — И что это за штука?

— Коды для отчетности, чтобы в случае чего мы знали, кто кого привел и куда пустил. А прибор… Счетчик на основе лампы Гейгера-Мюллера: стеклянная колба, там газ, внутрь могут попасть только заряженные частицы, а лампа их фиксирует в виде электрического разряда.

— И зачем это?

— Объект опасен. Мы, конечно, следим, чтобы ничего не случилось, но возможны… Накладки, аварии, злой умысел — благодаря этому прибору мы узнаем, что человек приходит на работу здоровым, а при такой же проверке на выходе всегда сможем понять, если он словил что-то лишнее.

— А дальше по журналам, — подхватила Романова, — поймем, где он был, и сможем вычислить утечку еще на