с человека и заметно сильнее человека, с руками, сложенными вдоль корпуса, — неподвижные той особенной неподвижностью, какой у живых не бывает. Часовой из плоти и крови всё равно дышит, моргает, переносит вес с ноги на ногу. Эти не дышали. Эти ждали, как ждёт взведённый механизм, и от их вида у Настасьи Николаевны привычно захолодило между лопатками. На затылках у обоих ровно теплились опознавательные светодиоды — единственное, если верить документации, чем Алекс-первый отличался от Алекса-второго. Зимина различать их давно перестала: по её опыту, двигаться они начинали одинаково.

Шаг укоротился сам, без команды. Тело помнило то, что голова рада была бы забыть: недавнюю историю, о которой в эскадре не говорили вслух, — когда между этими машинами с одной стороны и ею, Васильковым и Хромцовой с другой дело едва не дошло до крови. Она видела тогда, с какой скоростью умеют двигаться изделия профессора Гинце и как мало их занимают звания. С тех пор Настасья испытывала к ним ровно два чувства, страх и ненависть, и оба полагала вполне уставными. Загадкой оставалось третье, чужое: доверие. Государь доверял этим супермашинам убийства собственную жизнь. И ладно бы один государь — Таисия Константиновна, старшая сестра, которой по всем законам природы полагалось первой оттаскивать брата от опасных игрушек, доверяла Алексам едва ли не охотнее, чем людям. Объяснения этому у Настасьи Николаевны не было. Впрочем, сейчас не об этом.

— Контр-адмирал Зимина, — сказала она, выбрав точку ровно между двумя тёмными фигурами. — К его величеству. Дело срочное.

Ближний Алекс повернул голову, плавно и беззвучно. Тонкий рубиновый луч скользнул по её глазам — быстро, аккуратно и до неприличия интимно, — потом опустился к запястью и прочёл идентификационный браслет. Долю секунды машина сверялась с чем-то внутри себя.

— Доступ разрешён.

Голос у машины был ровный, без возраста и без настроения, и благодарить за него не хотелось. Зимина шагнула к двери — и не успела: створка ушла в сторону раньше, и в прихожую первым вышел хозяин.

Мальчик был уже в парадном кителе: тёмное сукно, золото эполет, всё застёгнуто до последнего крючка. Амуниция, сшитая по детской мерке, сидела на нём с той серьёзностью, от которой у Настасьи Николаевны каждый раз что-то сжималось за грудиной, — восьмилетний главнокомандующий собрался в рубку, наблюдать сражение, которое вот-вот начнётся, и, судя по кителю, собрался давно.

— Госпожа контр-адмирал. — Он поднял на неё глаза; смотреть при этом умудрялся сверху вниз. — Что случилось?

Хороший вопрос. Простой. Она открыла рот для доклада по форме и обнаружила, что формы не существует: устав не предусматривал рапорта о краже ста крепостей её боевым товарищем.

— Контр-адмирал Васильков, ваше величество. Он увёл форты второй линии обороны. — Слова наконец построились в колонну. — Буксиры утаскивают их за планету прямо сейчас. В тыл. И возвращать их этот… Александр Иванович, судя по всему, не собирается.

— Сколько? — переспросил мальчик.

Зимина отметила очерёдность: вопрос «зачем» у этого ребёнка шёл вторым. Начинал он со счёта.

— Сотню, ваше величество. Половину резерва.

Государь молчал, но лицо его работало: брови сошлись, губы сжались. Мальчик обдумывал услышанное с той сосредоточенностью, с какой взрослые обдумывают только собственные ошибки.

— Есть ещё одно, ваше величество. — Вот здесь пришлось сделать усилие, и Зимина с досадой почувствовала, что смущается, как лейтенант на первом докладе. — Контр-адмирал ссылался на вас. Он заявил коменданту резерва, а после и мне, что это вы ему разрешили.

Она приготовилась к чему угодно, кроме того, что увидела. Государь отвёл глаза. На полсекунды, не дольше, но для человека, привыкшего выдерживать взгляды целых штабов, эти полсекунды стоили признания.

— Я действительно дал Александру Ивановичу согласие, — ровно сказал он. — На заградительные меры с тыльной стороны планеты. Он подошёл ко мне после совещания и попросил разрешения прикрыть направления, которые считает опасными. Я разрешил. — Пауза вышла взрослой, выдержанной. — Число фортов при этом не обговаривалось.

Мальчик докладывал — ровно, по существу, как равный равному, без единой извиняющейся ноты. Зимина поймала себя на том, что слышит собственные штабные интонации, и не решила, льстит ей это или пугает.

Внутри у Настасьи Николаевны случились одновременно два чувства, и оба недостойные. Первое — облегчение: Василькова не солгал. Не солгал, прикрываясь именем государя, соответственно расстреливать его не придётся. Второе касалось её самой: она вдруг увидела со стороны, как выглядела бы сейчас, окажись ссылка на государя выдумкой, — мстительной женщиной, прибежавшей топить обидчика. Васильков не солгал. Он поступил хуже: сказал правду и растянул её на сто фортов.

— Заградительные меры, ваше величество, — это десяток крепостей, — проговорила она, следя за собственным тоном, как канатоходец за тросом. — Ну, два десятка. Сто единиц — это уже не мера. Это половина нашей второй линии.

— Арифметику я понял, Настасья Николаевна. — В голосе мальчика прорезалось что-то металлическое, отцовское, и Зимина в который раз подумала, что династическая наследственность — вещь безжалостная. — Идёмте. Я как раз собирался в рубку.

Алексы снялись с поста без единого слова, одним согласованным движением, и заняли места впереди и позади — короткая прогулка обернулась маленькой процессией. Настасья Николаевна оказалась внутри конвоя, между государем и машиной, которая три минуты назад читала ей глаза, и запретила себе оборачиваться. Получалось не вполне: затылком она чувствовала мягкие, слишком мягкие для такой массы шаги.

Весь обратный путь до командного отсека она использовала по прямому назначению.

— Ваше величество, я хочу, чтобы вы понимали: дело не в самолюбии. — Начало вышло казённым, и она сменила регистр. — У меня всё подсчитано. По каждой крепости: мощность артиллерии, ёмкость накопителей, стойкость энергополей, сектора перекрытия. План строился от этих цифр. Вторая линия без половины крепостей держит сосредоточенный удар впятеро хуже — это не оценка на глаз, это расчёт. Если Суровцев продавит первую линию, гасить его порыв будет нечем. Отсутствие сотни крепостей может плачевно сказаться на всём плане обороны, и слово «плачевно» я выбрала как самое мягкое из подходящих.

Государь шёл, глядя перед собой, и хмурился всё отчётливее. Зимина видела это краем глаза и, чувствуя за нахмуренными бровями поддержку, добавила масла в огонь — ровно столько, сколько позволяла совесть:

— Заметьте, я не утверждаю, что Александр Иванович не прав в своих опасениях. Возможно, там, за планетой, действительно есть что прикрывать. Но сто фортов — это уже не опасение. Это второй план обороны, параллельный утверждённому, и командующая эскадрой узнаёт о нём от коменданта резерва.

— Если я прикажу вернуть крепости — успеете поставить их на позиции до огневого контакта? — спросил он, не поворачивая головы.

— Если буксиры развернутся в ближайшие минуты —