например, не видал еще, чтобы Ш. был чем-нибудь доволен. Не думайте, чтобы основанием этого был мрачный характер; ничуть не бывало! Душа Ш. мягче гагачьего пуха, сердце нежнее голубиного, к веселости расположен он как дитя; в жизни не встречал я еще человека, исполненного большей терпимости, доброты и сговорчивости; словом, будь Ш. женщина, я тотчас же предложил бы ему руку и сердце и женился бы на нем, нимало не сомневаясь, что приобрел драгоценнейшую подругу жизни. Но беда вся в том, что Ш. моряк, и вдобавок еще заклятый моряк, — до мозга костей моряк. В качестве моряка и еще как лицо, занимающее на корабле ответственную должность, он подвержен страшному кокетству в отношении к «Ретвизану» — слабости, которая решительно портит все его добродетели. Она разводит в нем раздражительность, беспокойство и постоянное недовольство как кораблем, так равно и самим собою. Глядя на него, кажется, как будто все снасти и веревки «Ретвизана» (а таковых наберется несколько сотен), проходя сквозь борта, крючья и блоки, проходят также и сквозь сердце Ш.; так что при малейшем содрогании какой бы то ни было снасти содрогается вместе с тем и сердце Ш. Что значит заботливость кокетки, высматривающей на лице своем морщинки, проводящей целые часы перед зеркалом, натирающей себя спермацетом, белилами и румянами, перед заботливостью Ш. в отношении к поддержке красоты «Ретвизана»! Если б всю воду, которая пошла в эти четыре месяца на умыванье «Ретвизана», если б всю эту воду слить в пустой бассейн, «Ретвизан» мог бы свободно в нем плавать, как в море.

   Подойдите в какое угодно время дня и ночи к Ш. и спросите его:

   — Ну что, О.Р.? (он же и Ш.).

   — Ох, худо, худо!.. — возразит он непременно, потряхивая головою и судорожно комкая свою фуражку, которая, как у истого моряка, всегда почти на затылке.

   — Что же такое?

   — Краска на левом борту лупится, кочегары неисправны, в трюме скверный запах, палуба опять загрязнилась от этой проклятой копоти...

   — Где ж вы все это видите?.. Ведь мы только что вышли из порта, только что вычистились, вымылись, выкрасились; успокойтесь, пожалуйста!.. Все так хорошо, так исправно, что требовать лучшего значило бы требовать невозможного...

   — Успокоиться! — подхватывает он уже с некоторою раздражительностью. — Успокоиться для того, вероятно, чтобы «Ретвизан» был хуже других кораблей!..

   — Хуже не будет, вы сами это знаете!

   — Да, вам хорошо так разговаривать, очень хорошо! «Ретвизан» для вас чужой человеке. Послушай только вас, успокойся, в два дня не узнаешь корабля — все пойдет прахом!

   Кокетство это, раздражительность и даже обидчивость в отношении к «Ретвизану» поддерживаются, впрочем, с успехом и остальными офицерами.

   Если судьба принесет вас когда-нибудь на военный корабль, оборони вас Боже делать замечания, не относящиеся к похвале корабля; не советую особенно пускаться в сравнения, говорить, например, что вот такой-то фрегат чище, сидит красивее, ободок на шлюпке его расположен с большим вкусом, и т.д. — все это принимается за такую же точно неделикатность и подействует так же щекотливо, как если б, прогуливаясь с сестрою одного из офицеров, вы сказали бы, что вон та дама, которая проходит мимо, красивее сестры его, что туалет на ней лучше, и т.д.

   Когда корабль идет под парусами, подымитесь на ют и скажите: «Как красиво!» Вы увидите, как тотчас же расцветут самые нахмуренные физиономии; вам непременно ответят:

   — Да, величественно, не правда ли? Но с юта нельзя еще судить вполне; надо бы взглянуть теперь на «Ретвизан» на расстоянии ста сажен с какой-нибудь шлюпки; вот тут бы вы увидали!

   — Господа! — раздается часто восклицание, и при этом показывается лицо, выражающее крайнюю степень смущения и тревоги. — Господа! Вон на том фрегате — я сам видел! — брам-рею подняли в полторы минуты... У нас вчера подняли в три — срам! срам!! — этак мы просто опозоримся!

   Вы слышите часто, что спорят, и как горячо еще спорят по целому часу, о выкраске баркаса; судят, рядят и опять спорят о красоте зеленой, желтой, синей или красной полоски, долженствующей украсить любимую шлюпку, и т.д.

   Но всех кокетливее все-таки Ш.! Дайте «Ретвизану» паруса из moire-antique, мачты из палисандрового дерева, снасти из крученого цветного шелка, покройте палубу обюсонскими коврами, вызолотите борта и пушки, набелите и нарумяньте кочегаров, опрыскайте весь корабль esse bouquet, — он и тогда будет комкать свою фуражку, жаловаться на недостаток хорошего запаха, щегольства и изящества на «Ретвизане».

   — Вы, вероятно, не привыкли еще к склянкам? — спросил один из офицеров, подходя ко мне в то время, как я говорил с Ш. на юте.

   — Начинаю привыкать.

   — Это не видно...

   — Отчего?

   — В таком случае у вас сегодня, верно, очень дурной аппетит?

   — Я вас не понимаю; напротив, я умираю с голоду!

   — Когда так, ступайте же скорее в кают-компанию: давно уже пробила восьмая склянка, и давно сели обедать!

   Сходя по лестнице, я услышал в кают-компании ужаснейший шум голосов.

   Войдя туда, я был решительно оглушен.

   — Попробуйте-ка суп! — закричало несколько человек, обращаясь ко мне.

   — Есть нельзя, — сущие помои! — декламировали другие, разводя руками над полными тарелками.

   — Он черт знает чего плеснул туда! -Кто?

   — Да этот разбойник Мишель Пупо!

   — Просто гадость и даже воняет! — восклицали другие.

   — Мишель Пупо! Пупо! Пупо!! — закричали все в один голос.

   Пупо в это время скрывался в буфете, находящемся тут же в кают-компании и, как нарочно, расположенном против обеденного стола. Пользуясь темнотою своего убежища, он думал, что его не заметят, и ждал, авось-либо пройдет этот шквал негодования; буря росла, однако ж, с каждой секундой; принужденный выйти на сцену, Пупо сделал несколько шагов вперед, почтительно поклонился и приложил руку к сердцу.

   — Отчего суп скверен? Есть нельзя! Воняет! Вы черт знает чего туда плеснули!! — посыпалось на него со всех сторон.

   — Господа, — кротко проговорил Пупо, сохраняя позу актера, осыпанного в одно и то же время свистками и печеными яблоками, — господа, суп точно не хорош! Oui, bon-Dio! Я это вижу!.. Но случилось несчастье: зелень на корабле испортилась... Здесь все портится! Но увидите зато, какая будет говядина. О! Какая будет