по три-четыре минуты. Я не слушал, конечно. Но однажды я подошёл к ней, когда она только что закончила разговор. Она была бледная, в руках у неё был тот самый блокнот, куда она всё записывала про ремёсла. Я спросил, что случилось. Она сказала: «Предупреждаю твоего босса. Чтобы он знал, что я не шучу».

Он смотрит на меня, его взгляд становится пронзительным.

– Ты спросишь, почему она звонила ему, а не мне? Потому что она уже не считала меня своим. Я был предателем. А Мирон… Мирон был главным. Тем, от кого зависело всё. Она считала, что если он узнает, что его канал с «Гнездом» вот-вот станет достоянием общественности благодаря её расследованию, он образумится. Перестанет. Вернёт украденное. Она пыталась его шантажировать, по-хорошему. Мол «я всё знаю, давайте решим это цивилизованно, без скандалов».

Артём горько усмехается.

Меня трясёт. Я ещё не могу совершенно равнодушно слушать обвинения в адрес Мирона. Одно дело – муж, другое – коллега. Но я пытаюсь быть максимально объективной.

– Наивная. Она не понимала, с кем имеет дело. Мирон не из тех, кого шантажируют. Он из тех, кто устраняет угрозы. Или ставит на них клеймо, – он бросает взгляд на свой телефон, где в галерее фотография знака на запястье Линды.

– И о чём же они говорили, по-твоему? – тихо спрашиваю я.

– Думаю, она предъявляла ему факты. Говорила про украденную формулу, про переписку с «Хранителем». Возможно, даже называла сумму, которую он заплатил «Гнезду» за молчание и за технологию. А он наверняка пытался её успокоить. Говорил, что всё уладит, что это недоразумение, что он сам во всём разберётся. Классика. Выиграть время. Он мастер. А потом… Потом случилось то, что случилось. И я навсегда остался с мыслью, что это я виноват. А он остался чистым. И получил всё, что хотел. И формулу, и тишину. А теперь Линда, которая пошла по тому же пути. И получила своё клеймо.

У них, оказывается, серьёзные проблемы между собой, намного более серьёзные, чем конкуренция на работе.

А я ни сном ни духом.

ГЛАВА 10. На окраине

ГЛАВА 10. На окраине

Мне надо успокоиться. Иначе я не смогу разобраться. А я должна это сделать.

– Не знаю, какие у тебя планы, но я в бассейн. Прости, что не могу составить тебе компанию сегодня вечером, – говорю я Артёму.

– Я, кстати, уже был в бассейне, пока тебя не было. А что интересного тебе сказал Ковров, если это не тайна.

– Ничего определённого. Он хотел со мной познакомиться и предупредил, что его заставили уйти и закончить дело так, как им было удобно.

– Им кому?

– Кто-то позвонил чуть ли не с самого верха, и ему ничего не оставалось делать. Ты особого интереса к делу не проявлял, как я поняла. Дай мне перерыв. Я устала.

– Понял, – Артём встаёт с дивана. – Я поеду домой. Звони в любое время.

Я наконец остаюсь одна. Даже разговаривать ни с кем не хочу.

Спускаюсь вниз в СПА и через двадцать минут погружаюсь в воду. Я люблю плавать, иногда до изнеможения, чтобы потом уснуть от усталости. Бассейн не море, конечно, но всё равно вода, находясь в которой целиком, я начинаю приходить в себя и расслабляться.

Завтра я должна найти Алису. Обязательно.

Это итог моего плавания. Я довольна. Чувствую, как гудят мышцы, и как я хочу скорее наверх в постель.

Я помню, что Алиса модельер, и её мастерская находится на Востоке города. Мы довольно часто бывали у Артёма, когда Света была жива. Алиса почти всегда была там, и разговоры вокруг чего только не крутились. Сёстры были очень близки между собой, это правда. Говорю и понимаю, что лучше, если бы они не были так близки. Иногда бывает и так.

Мастерская оказалась не в шикарном офисе, а в бывшем промышленном здании на окраине Москвы, переоборудованном под лофты.

С парковкой нет никаких проблем, так что я оставляю машину и вхожу в здание.

– Вы к кому? – спрашивает меня вахтёрша.

– Я ищу подругу Алису, она модельер.

– Есть такая. Паспорт давайте, – строго говорит вахтёрша.

Я ей явно не нравлюсь.

– Третий этаж из лифта налево до конца. На двери номера нет. Там.. нарисовано синее сердце. Почему синее? Кто ж его знает.

– Спасибо, – благодарю и быстро иду к лифту.

Иду через длинный коридор, пропахший краской, растворителями и пылью, мимо открытых дверей, откуда доносится музыка и голоса. Дверь с синим сердцем в студию Алисы закрыта. Стучусь.

Долгое молчание. Потом тихие шаги. Дверь приоткрывается на цепочке. В щели показывается бледное, исхудавшее лицо с огромными, лихорадочно блестящими глазами. Алиса выглядит намного старше той Алисы, которую я помню. Она в простом чёрном свитере, её волосы собраны в небрежный пучок.

– Вика? – её голос звучит приглушённо и хрипло, будто от долгого молчания или крика.

– Можно войти? На пять минут.

Алиса колеблется, потом кивает, снимает цепочку.

Мастерская представляет собой хаос: на стеллажах груды тканей, на манекенах наколотые лоскуты, на огромном столе эскизы, карандаши, мелки, чашки с остывшим чаем, открытая пачка печенья. В воздухе висит мелкая пыль, подсвеченная лучом света из высокого окна.

– Я не думала, что ты придёшь, – говорит Алиса, отодвигая со стула стопку журналов. – Присаживайся. Прости за беспорядок. Я почти не работаю. Это моя студия, и за аренду платить не надо. Прихожу и сижу.

– Я понимаю, – отвечаю, садясь. Стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы её не смущать. Ставлю сумку на стол рядом со стулом, на котором сижу. Никогда не застёгиваю сумки, и они всегда у меня полуоткрыты. Беспечность, но я не хожу по улицам. Замечаю, как она бросает взгляд на сумку. Да, дорогая. На мне всё дорогое. Иногда я даже не смотрю на ценник, когда мне что-то нравится.

Алиса стоит рядом со мной, упираясь задом о стол и скрестив руки на груди.

– Алиса, я не буду ходить вокруг да около. Мы с тобой оказались в центре одного и того же кошмара. Только с разных сторон.

Девушка сжимается и подёргивает плечами.

– Я ничего не знаю. И не хочу знать. Всё давно закончилось.

– Но ты знаешь. Иначе Линда не приходила бы к тебе. Она приходила за материалами Светланы. За тетрадями, записями, флешками. Верно?

Я,