все. Нас было человек двенадцать — весь наличный состав плюс несколько человек из соседнего отдела, которых приписали для объёма. Нечаев стоял у ворот в синей рабочей куртке, с видом человека, которому это занятие не нравится, но который понимает его необходимость.

— По машинам, — сказал он. — Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.

Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным — метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской — той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.

Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.

Я красил и смотрел по сторонам.

Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе — серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.

Я не сразу заметил Зимина.

Он появился со стороны парка — в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две — я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.

Но перед этим — на долю секунды — посмотрел в мою сторону.

Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.

Может, показалось.

Я вернулся к забору.

— Кто это? — спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.

— Зимин? — Петрухин пожал плечами. — Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.

— Часто заходит?

— Не знаю. Я его несколько раз видел.

Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде — долю секунды дольше, чем нужно.

Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется — значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.

В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне — Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью — и к двенадцати был в горотделе.

Там уже ждал Горелов.

— Из прокуратуры придут в час, — сказал он. — Савельева.

— Знаю. Ты сказал в пятницу.

— Я говорю, чтобы ты был здесь.

— Я здесь.

Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже изучил: оценивающим, без лишнего.

— Конверт у меня в сейфе, — сказал он тихо. — Ей не говорим пока.

— Почему?

— Потому что не знаем, кто она и как работает. Сначала смотрим.

Это было разумно. Я кивнул.

— Хорошо.

Мы ждали. Горелов занялся бумагами. Я сидел за своим столом и перечитывал заметки в тетради — ту, которую держал в ящике стола, не под матрасом. В ней были рабочие записи, ничего опасного: даты, имена, детали по текущим делам.

Савельева пришла в пятнадцать минут второго — не в час, как договаривались. Это я отметил: либо занята, либо ценит своё время больше чужого. Оба варианта что-то говорили о человеке.

Она вошла без стука — открыла дверь, оглядела кабинет быстро. Лет тридцати — тридцати двух. Худощавая, в тёмно-синем костюме, с папкой. Тёмные волосы убраны строго. Лицо — не красивое и не некрасивое, из тех лиц, которые запоминают не сразу, но потом не забывают. Умное лицо.

— Горелов? — спросила она.

— Я, — сказал Горелов, вставая. — Присаживайтесь.

Она села, положила папку на стол, открыла. Посмотрела на меня.

— Это кто?

— Воронов, — сказал Горелов. — Мой сотрудник.

— Воронов. — Она записала. — По делу Савченко?

— Он со мной работает.

Она снова посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я не отвёл взгляд.

— Хорошо, — сказала она. — Я Савельева Ирина Андреевна, следователь прокуратуры. Дело Савченко Николая Ивановича числится как несчастный случай — острая сердечная недостаточность. Мне нужно официально его закрыть. Есть возражения?

— Есть, — сказал я.

Горелов чуть покосился на меня. Я продолжил:

— У нас есть основания полагать, что это не сердечная недостаточность.

Савельева посмотрела на меня.

— Какие основания?

— При осмотре места смерти — кабинет директора — обнаружены детали, не соответствующие клинической картине инфаркта. Стакан с водой стоял нетронутым. В кабинете присутствовал нехарактерный запах. Проводивший первичный осмотр врач Семён Борисович Ляхов вёл себя нетипично при опросе.

— Нетипично — это как?

— Ответил «нет» раньше, чем дослушал вопрос.

Она смотрела на меня без улыбки. Ни насмешки, ни пренебрежения — просто смотрела.

— Это всё?

— Нет. Есть финансовые документы, указывающие на совместную схему между Савченко и куратором завода от горкома. По имеющимся сведениям, Савченко намеревался из схемы выйти.

— По имеющимся сведениям — это чьи сведения?

— Свидетельские показания. Неофициальные пока.

Она закрыла папку. Посмотрела на Горелова.

— Горелов, вы подтверждаете?

— Подтверждаю, что мой сотрудник работает по этому направлению, — сказал Горелов ровно. — Официальных оснований пока нет. Неофициальных — достаточно, чтобы не торопиться с закрытием.

Савельева помолчала. Смотрела на папку перед собой. Я смотрел на неё и пытался понять, что происходит за этим спокойным лицом. Умная. Дисциплинированная. Привыкла работать по правилам — и не потому что боится, а потому что считает это правильным. Такие люди неудобны, но надёжны.

— Мне нужны официальные основания для того, чтобы держать дело открытым, — сказала она наконец. — Неофициальные в протокол не идут.

— Понимаю, — сказал я. — Дайте неделю.

— Неделю — это много.

— Пять дней.

Она смотрела на меня секунду.

— Три дня. До среды. Если в среду у вас нет ничего официального — я закрываю.

— Договорились.

Она встала, взяла папку. Уже у двери остановилась, обернулась.

— Воронов.

— Да?

— Вы давно в угро?

— Недавно, — сказал я.

— Это заметно, — сказала она.

Я не понял, что она имела в виду — хорошее или плохое. Кажется, она и не собиралась объяснять. Вышла.

Горелов смотрел на меня.

— Три дня, — сказал он.

—