— Пошли проверим, — согласилась она и первой шагнула к подъезду.

Дети честно поднялись до последнего этажа, но Жабина не обнаружили. Дверь, ведущая на чердак, оказалась закрытой на огромный амбарный замок.

— Либо к кому-то зашёл, либо, если у него ключ был, по чердаку в соседний подъезд пролез, гад ползучий, — хмуро констатировал Борька.

— Можно, конечно, его подождать, но я тоже думаю, что через соседний подъезд ушёл, — кивнула Хольда и предложила: — Пошли за кислородом?

— Пошли! — согласился мальчик, взглянув на висящие на столбе у троллейбусной остановки часы. — Через полчаса мама к тёте Гале пойдёт заниматься, а папу до семи не жди. Хрен с Жабой!

На тот момент Полина Ивановна действительно собиралась к тёте Гале, которая тайно верховодила тушинским отделением последователей оздоровительных идей Порфирия Иванова. Галина Сергеевна Комашко была родом из той деревни, что и супруга Порфирия Иванова Ульяна Фёдоровна. Они вместе дважды ездили забирать учителя и супруга из пленения. Один раз из сумасшедшего дома НКВД, где Порфирий Корнеевич в одних трусах спорил с Ежовым, после чего, говорят, у того был нервный срыв и он фатально нахамил Сталину, а другой раз, во время Великой Отечественной войны, из немецкой комендатуры, где упрямый старик в тех же трусах учил немецкого генерала Паулюса, как нужно любить русскую природу.

Тётя Галя, как и все последователи Порфирия Иванова, не боялась мороза и жила в квартире без стёкол. Чтобы не привлекать особого внимания, окна были затянуты с внешней стороны мелкой стальной сеткой. Правда, для точности стоит оговориться: одно нормальное окно было. Оно находилось в комнате сына тёти Гали — дяди Васи, мясника из продуктового магазина с улицы Данилайтиса. Дядя Вася пах сырым мясом и тоже симпатизировал идее ходить круглый год в одном нижнем белье, но статус его обязывал зимой носить пальто и содержать свою комнату в тепле, чтобы радиоприёмник и телевизор оставались в рабочем состоянии. Нежные электроприборы, в отличие адептов учения деда Порфирия, не выносили долгого пребывания на морозе, как, впрочем, и покойный муж тёти Гали.

Борькина мама состояла в инициативной группе по долгу службы: Галина Сергеевна, помимо экстремально оздоровительных мероприятий, ещё и возглавляла отдел научно-исследовательского института при Мосгидропроекте. Женщина она была решительная, но справедливая, и, когда Борькины родители очередной раз не дождались своей очереди на квартиру, тётя Галя пошла на «самый верх» и добилась улучшения их жилищных условий. Мало того, на торжественном ужине в честь получения новой квартиры, во время перекура на балконе, сын Галины Сергеевны дядя Вася узнал о мечте Борькиного папы владеть личным автомобилем и помог почти задаром получить гараж в кооперативе напротив. Машины, конечно, пока купить не удалось, но зато Александр Анатольевич хранил в гараже всякие материалы и приборы для научной работы. Владельцы соседних гаражей с большим подозрением смотрели на эту ситуацию, поскольку небезосновательно считали гараж Борькиного папы источником большой опасности. Особенно ему не доверял пожилой сосед с бакенбардами, служивший в ресторане у Красной площади швейцаром. Уже дважды в гараже Александра Анатольевича что-то сильно дымило, а на позапрошлый Новый год рванул полупустой газовый баллон и взрывом разорвало на части собаку сторожа, которая на свою беду что-то вынюхивала рядом.

— Продай ты его наконец! — уговаривала мужа Полина Ивановна, но тот был непреклонен.

— Мы, Пророки, всегда добивались от жизни самого лучшего! — авторитетно заявлял он. — Если у других есть машина, то и у нас должна быть!

— Зачем?! — возражала жена. — Ведь у тебя даже прав нет!

— Пока нет! — парировал он. — Машина появится — будут!

Полина Ивановна никогда не продолжала спор, хотя была уверена, что машины не появится никогда, но лишать мечты супруга считала безнравственным.

Тётя Галя неоднократно предлагала Борькиной маме привлечь к закаливающим процедурам и Александра Анатольевича, для просветления его отягощённого материальным миром рассудка, однако Полина Ивановна не сомневалась, что в таком случае она очень быстро овдовеет, как и её научный руководитель.

Каждый четверг Полина Ивановна приходила на квартиру к «ивановцам», и в компании ещё пяти — семи человек они практиковали осознание своего единства с природой посредством приятия русского холода. Они раздевались до нижнего белья и поочерёдно вслух читали безграмотные сочинения деда Порфирия. Тот окончил четыре класса церковно-приходской школы, писал как слышал, а часто слышал довольно ориентировочно. Сказывались годы, проведённые в самых строгих режимных психиатрических заведениях, где естествоиспытателю приходилось находиться в окружении неуправляемых психопатов и агрессивных шизофреников. Этим опытом буквально дышала каждая мысль, написанная им предварительно обслюнявленным химическим карандашом на обрывках упаковочной бумаги. «Дримба ходится по землюхе вспашь чёрная!» — взывали строки.

Эта морозная жуть действительно что-то меняла в голове Борькиной мамы, без следа вычищая оттуда все страхи и неуверенности, свойственные любой замужней женщине. Каждый раз, возвращаясь домой после занятий у тёти Гали, Полина Ивановна чувствовала себя обновлённой, способной и дальше безропотно, а то и с радостью нести свой крест, лишь бы не мёрзнуть больше.

Летом, конечно, было полегче. Летом последователи Иванова чаще занимались приседаниями и перепиской от руки его очередных невнятных, но удивительно ощутимых откровений. Самым старательным выпадала счастливая возможность поездки к деду в деревню для личной беседы.

Так что Борька был уверен — мамы дома не будет. Хотя, конечно, неспасённые котята скребли дистанционно совесть мальчишки.

Знал бы он, как тонко Бытие плетёт свою паутину, шлифуя кристалл текущего события схожими материалами, психоневрологическими в данном случае, и что его жестокосердный одноклассник в тот момент был привязан к столу в квартире на третьем этаже и не имел никакой возможности причинить котятам зло. Во рту Жабина торчала грязная тряпка, а руки и ноги были намертво скреплены изолентой. Из лежачего положения ему удавалось видеть лишь часть комнаты. Грязные стёкла в окнах почти не пропускали дневной свет, к тому же видеть мешал вонючий чад, исходящий из кухни, где грохотал кастрюлями таинственный похититель.

— Это же как хорошо — можно и без подсолнечного масла. Такой жирный школьник! Свой сок даст, — бухтел вполголоса тот. — Только Лизка не приходи, и Лёне ни-ни! А Гиви сам всё скоро узнает. У нас улов на сто рублей!

Вскоре хозяин вкрадчивого голоса вернулся в комнату, Андрюха разглядел его и понял, что, скорее всего, живым ему не уйти. Похитителем оказался худосочный, но высокий мужчина лет сорока с лишним. На нём был синий халат, как у учителя труда в школе. Голову украшала грязная панама. Глаза мужчины не выражали ничего, словно ему зрачки кто-то развернул внутрь. Тонкие, брезгливые губы шевелились сами по себе. Обычно так говорили