настроений придворной знати предупреждением о том, что в случае созыва Генеральных штатов привилегированные сословия потеряют все, а монархия рухнет. Согласно слухам, доходившим до Парижа, придворные «гранды» оказывали влияние на недругов Неккера в правительстве, в число которых входили большинство остальных министров, а то и, возможно, все. Парламентские возмутители спокойствия во главе с д’Эпременилем, которого теперь называли «самым грозным врагом третьего сословия и г-на Неккера», пытались взять на себя инициативу в защите дворянства и духовенства[908].

Затем как будто из ниоткуда появился новый защитник знати – не кто иной, как Шарль-Александр де Калонн. В феврале он опубликовал открытое Lettre adressée au Roi («Письмо к королю»), в котором предупреждал Людовика о том, что страна скатывается к анархии, собственность (включая феодальные права) находится под угрозой, а сам трон – в опасности. Поддерживая «Меморандум принцев», Калонн утверждал, что третье сословие подорвет авторитет короля, захватив законодательную власть в Генеральных штатах, поскольку непрекращающиеся волны радикальных памфлетов произвели «революцию в умах людей»[909]. Чтобы переломить ситуацию, дворянство и духовенство должны взять на себя руководство Генеральными штатами и создать такое государственное устройство, которое наделило бы их как союзников короля полномочиями в верхней палате, подобно английской палате лордов.

Однако для привилегированных сословий Калонн был неподходящим лидером. Запомнившийся своими нападками на налоговые льготы церкви и дворянства в 1787 году, он стал олицетворением деспотизма министров, а его письмо королю, опубликованное в Лондоне, где он скрывался, казалось, бросало вызов преобладающим в нации настроениям. Но в этом и был его смысл. Калонн утверждал, что наделение властью третьего сословия есть не возрождение нации, а зерно анархии, уничтожение монархии и связанных с ней привилегий. При Неккере состояние государства настолько ухудшилось, что следовало созвать Генеральные штаты, однако их нужно воспринимать не как народное собрание, а как спасательную операцию. Калонн давал понять, что сам взялся бы за эту работу. Предложения его заключались в следующем: избрать его депутатом от аристократии, поручить ему раскрыть истинную природу дефицита (с одновременным опровержением клеветнических нападок на его руководство государственными финансами) и признать его «архитектором» нового государственного устройства, которое принесет пользу народу и при этом сохранит иерархический общественный порядок с «грандами» наверху.

Письмо Калонна попало в Париж в разгар полемики вокруг выборов в Генеральные штаты и произвело фурор. Нувеллисты[910] сообщали, что об этом сочинении говорил весь город. Несмотря на большой объем (143 страницы) и довольно высокую стоимость (3 ливра), оно получило широкое распространение и было воспринято всерьез как вызов преобладающим доводам в пользу третьего сословия. Но от письма Калонна нельзя было просто отмахнуться как от реакционной пропаганды, поскольку оно предлагало популярные реформы, включая ограниченную свободу прессы и равенство в налогообложении, – в некотором смысле все это звучало прогрессивно. Калонн ссылался на Монтескье, Адама Смита, Уильяма Блэкстоуна и «прогресс Просвещения»[911], и даже его враги признавали, что его работа была хорошо написана и в некоторой степени убедительна[912].

В самом известном из опровержений письма Калонна, опубликованном Серутти под заголовком Observations rapides sur la Lettre de M. de Calonne («Краткие замечания по поводу письма г-на де Калонна»), утверждалось, что если он ступит на территорию Франции, то его следует судить как преступника, а не приветствовать как защитника монархии. Власть короля, полагал Серутти, в действительности укрепится благодаря поддержке Генеральных штатов, а обращение Калонна к привилегированным сословиям грозит спровоцировать «гражданскую войну»[913]. Калонн ответил на это вторым письмом (Seconde lettre), датированным 5 апреля. К тому времени насилие в Бретани и других провинциях привнесло в полемику вокруг Генеральных штатов сигналы о том, что гражданская война действительно может разразиться. В своем новом обращении к дворянству, гораздо более радикальном, чем первое, Калонн придерживался именно этой точки зрения. Он действительно попытался избраться депутатом от округа Байель, но был вынужден вернуться в Лондон. Затем, следя за брожением, вызванным все более разнузданной публицистикой, он выступил с предупреждением и пророчеством: классовая вражда достигла такой степени, что монархия обречена, – если только знать не предпримет действий по сохранению иерархического порядка, который является единственным подходящим устройством для такой монархии, как Франция[914]. Если «Меморандум принцев» предупреждал привилегированные сословия об опасностях, которые им угрожали, то письмо Калонна предоставило им программу действий.

Одновременно на сцене появилась еще более заметная публичная фигура – герцог Орлеанский, предложивший иной план действий. Несмотря на то что он был первым принцем крови, он не подписал «Меморандум принцев» и приобрел репутацию человека, бросающего вызов королевской власти. В середине марта герцог опубликовал широко разошедшийся памфлет, в котором проинструктировал своих уполномоченных лиц в шести десятках округов, где у него имелась собственность, относительно того, какие позиции они должны занять в избирательных собраниях. При составлении наказов о желаемых переменах им следовало отстаивать принципы, одобренные герцогом: свободу личности, свободу прессы, равенство налогообложения и полномочия Генеральных штатов утверждать любые налоги и займы. Герцог не оспаривал исключительные права дворянства и не выступал за «подушный принцип» голосования, однако наметил перспективу появления в Генеральных штатах орлеанистской партии, поскольку дал своим людям распоряжение голосовать за тех кандидатов, которых он назначит[915].

Более того, сочинение герцога Орлеанского вышло из печати с приложением в виде памфлета Délibérations à prendre dans les assemblées de bailliages («Постановления, подлежащие принятию в окружных собраниях»), написанного небезызвестным аббатом Сийесом. Здесь он отказался от наиболее радикальных аргументов, изложенных в работе «Что такое третье сословие?», предлагая последнему сотрудничество с дворянством и духовенством, однако продолжал приравнивать третье сословие ко всей нации и настаивать на его полномочиях по созданию государственного устройства, основанного на равенстве граждан. В свою очередь, герцог Орлеанский в своих инструкциях объявил, что поддерживает принципы, провозглашенные Сийесом в его тексте[916]. Таким образом, в совокупности две эти работы предлагали согласованные действия по продвижению радикальной программы на выборах в округах и на первых заседаниях Генеральных штатов.

Согласно сообщениям современников, именно так они были восприняты в Париже. Арди писал, что оба сочинения произвели «на всех поразительное впечатление», продемонстрировав амбиции герцога Орлеанского стать лидером третьего сословия и преобразовать монархию. Кое-кто, отмечал Арди, усмотрел в программе Сийеса «подстрекательство», однако другие сочли ее убедительной[917]. Наиболее прямолинейные нувеллисты приветствовали вмешательство герцога в выборы как противодействие попытке Калонна мобилизовать дворянство и духовенство. Умеренная «Лейденская газета» освещала два упомянутых сочинения и письмо Калонна подробно, но без комментариев, отметив лишь, что мнение публики было решительно настроено против Калонна[918].

Все эти тексты привлекли к себе большое внимание, поскольку спровоцировали споры как раз в тот момент, когда должны были состояться собрания по избранию депутатов Генеральных штатов. Правда, нет никаких свидетельств того, что парижане стали воспринимать эту процедуру как выбор между крайностями – Сийесом и простонародьем, с одной стороны, и Калонном и аристократией, с другой. Хотя мы можем только догадываться, какие предпочтения имело большинство избирателей, оно, вероятно, поддержало умеренный сценарий, рекомендованный схемой Тарге, который вскоре будет избран председателем собрания третьего сословия в Париже. Но вне зависимости от взглядов люди приходили в избирательные собрания в атмосфере, пропитанной враждебностью между вновь заявившими о себе привилегированными слоями общества и все более агрессивным третьим сословием. Сообщения современников были наполнены формулировками, которые свидетельствовали о страхе и дурных предчувствиях: «ропот», «брожение», «суматоха», «воспламененные души», «смятение»[919].

Власти позаботились о том, чтобы о выборах был проинформирован весь