организацию этого более правого клуба. Бернхард и Штреземан высказались однозначно против мерзостей солдатни. Штреземан повторил, что у него «хватит мужества» выступить по этому вопросу в Национальном собрании. Штреземан, кстати, не столь мрачно смотрит на наше экономическое будущее, правда при условии, что мы сохраним Верхнюю Силезию и Саарскую область. Напротив; на основе доступных ему сведений он как член наблюдательных советов многих крупных обществ («Заксенверк», «Граммофон» и т. д.) полагал, что мы идем навстречу невиданной высокой конъюнктуре. Фабрики не справляются с уже поступившими заказами. Положение Франции гораздо хуже, потому что ее фабрики разрушены, а деньги, которые мы могли бы выплатить в качестве компенсации, не смогут сначала устранить это зло. Я еще обсудил со Штреземаном вопрос о межгосударственных хозяйственных объединениях (например, Саар-Брие-Лонгви, Верхняя Силезия-Польша, союз судоходства по Висле и т. д.) и их политическом значении, в особенности для Лиги Наций. При таких своеобразных отношениях, которые сложились между Германией и Польшей географически, этнографически и хозяйственно, эти объединения должны выдвигаться на первое место и в политике. Штреземан обещал предоставить соответствующие материалы, опираясь на свои познания в экономике. В этом бурлящем мире образуются всё новые формы и возможности, как из гонимого бурей тумана. Очень подробно обсуждалось опошление Людендорфа Шейдеманом сегодня в Веймаре[359] и демонстрации монархистов в прошлое воскресенье в Берлине. Штреземан и Бернхард отрицают какую-либо опасность или возможность контрреволюции. Штреземан, видевший демонстрации, говорит, что они были прямо-таки жалкими, Рихтгофен прошел с примерно восемью сотнями человек по Вильгельмштрассе, другая колонна была численностью в три-четыре тысячи. Людендорф лишь случайно в то же время шел по Вильгельмштрассе в «Адлон», где живет. Ложное истолкование возникло потому, что некий лейтенант Молькентин, связанный одновременно с Союзом офицеров и Национально-демократической партией, участвовал в демонстрациях и призывал присутствующих к памятнику Бисмарку. Но это не имело ничего общего с Союзом офицеров; и кроме того, к памятнику прошли лишь несколько сот демонстрантов. Штреземан считает, что контрреволюция безнадежна, потому что была бы немедленно сорвана всеобщей забастовкой.

Берлин. 27 марта 1919. Четверг

Агенен и Гильфердинг завтракали у меня. Агенен внезапно вызван в Париж и завтра уезжает. А он уже согласился на завтрак послезавтра у меня с Рёдигером. Он говорит, что обстановка обострилась, но, кажется, не знает точно, почему его так внезапно отозвали; также он надеется вернуться сюда через 10 дней. В довольно возбужденном состоянии он, впрочем, намекнул, что, возможно, виноват Людвиг Штейн, поскольку тот в нескромной форме проболтался некоему посланцу генерала Дюпона, полушпиону, о деятельности и связях Агенена здесь, несмотря на то что Агенен предупреждал его об этом человеке. Агенен, полушутя, но явно нервничая, сказал: не исключено, что по приезде в Париж его арестуют; мы ведь всё еще в состоянии войны. Штейн, похоже, вообще сильно действует Агенену на нервы. Он жаловался, что Штейн в его присутствии сказал кому-то, что это он «вызвал» Агенена в Берлин! Агенен был совершенно возмущен: и он должен был молча это выслушивать! – Обострение обстановки Агенен относит на счет сильно испортившихся отношений между Францией и Америкой. Америка поставила Францию в очень неприятное положение, расторгнув кредиты. Кроме того, Франция позволила водить себя за нос полякам и чехам. Всю польскую политику Франции делал некий бывший вице-консул в Варшаве Дегран, фаворит герцогини д’Юзес. Тот находился полностью под влиянием Дмовского. Агенен охарактеризовал польскую политику Франции как бессмысленную. Я изложил ему свою, которая была бы приемлема, причем приемлема для Польши и Франции: Данциг – вольный порт с польской экстерриториальной концессией, интернационализация всего течения Вислы, германо-польская комиссия по Висле, вообще ряд межгосударственных германо-польских административных органов для обмена сырьем (Верхняя Силезия) и продовольствием, рабочими вопросами и т. д. Гильфердинг согласился со мной. Агенен спросил, не могли бы мы составить ему в этом духе aide-mémoire [меморандум], который он возьмет с собой в Париж и использует там, не называя нас. На время отсутствия Агенен рекомендовал мне своего сотрудника Масильи как совершенно надежного.

Я остался потом наедине с Гильфердингом и осторожно подошел к предложению, чтобы он вместе с Георгом Бернхардом и представителем группы Йозефа Блоха разработал общую программу, на основе которой после падения нынешнего правительства могло бы быть сформировано новое и проводилась бы действительно созидательная социалистическая политика. Он согласился при условии абсолютной секретности. Это должна быть программа, на основе которой мы, как партии центра, от правого крыла «независимых» до левого крыла демократов, исключая скомпрометированные или устаревшие личности, сможем взять власть. Я вижу в этом единственное спасение от насильственного переворота слева или возвращения реакции на основе союза между центром, консерваторами и монархистами. В сущности, речь идет о создании большой либерально-социалистической партии, которая будет противостоять капиталистическо-консервативной, монархической партии как правящая или оппозиционная. Только так мы придем к естественно функционирующему парламентаризму.

Потом был у Клауса Альбрехта, который уезжает сегодня и направляется сначала в Швецию, затем в Россию. Он был сегодня утром у представителя Надольного, консула Цительмана, чтобы обсудить поездку в Россию, и Ц. произвел на него удручающее впечатление. Цительман ничего не знал, даже не знал, кто такой Красин. Альбрехт, кажется, едет в Россию по поручению Ратенау и других крупных промышленников.

Вечером клуб у Кассирера. Много людей, в частности иностранных и враждебных журналистов: Сачердоте из Avanti, Янг из Daily News, миссис Харрисон из одной газеты в Чикаго, француз Го из штаба Агенена. Интернациональное общество. Бестактно и вопреки моему возражению Вертхауэр прочел краткую юридическую лекцию, в которой изложил теорию, что правительство под давлением фрайкоров объявило в Германии внутреннюю войну. Чтобы смягчить дело, я вмешался и задал ему вопрос, в какой степени прецедент Галиффе, когда тот после Коммуны расстрелял 30 000 человек в Париже, может иметь здесь юридическое значение?

Некто доктор Рюстов сообщил мне, что был у [генерала] Рейнхарда, которого знал по полевой службе, и рассказал ему на основании описаний Коха о творящемся в тюрьмах. Рейнхард, по его словам, отнесся к делу весьма серьезно, сказал, что уже слышал об этом краем уха, что необходимо положить этому конец и что он выведет свои войска из тюрем в ближайшее время – это единственная радикальная мера. Во всяком случае, у Рейнхарда правильное понимание [ситуации].

Сачердоте, у которого я спросил, как обстоит дело с революцией в Италии, не верит, что она произойдет. Нет крупных центров, рабочих слишком мало, крестьяне и арендаторы еще полностью под влиянием церкви. Напротив, возможно, произойдет буржуазная революция с целью сместить короля. Но рабочие к этому совершенно безразличны; напротив, сохранение монархии до пролетарской революции было бы, возможно, даже лучше.

Дойблер спросил меня, как ему получить паспорт для поездки в Швейцарию, и упомянул по этому случаю, что после заключения мира станет итальянцем. Подавать на германское гражданство он ни в коем случае не будет. Причины, которые он