а потом связь вовсе пропала на минуту — помехи из-за расстояния. Когда сигнал вернулся, голос оператора звучал глухо:

— «Рубин», повторите данные. Повторяю: повторите данные.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин и повторил данные.

После этого он чуть повернул голову к иллюминатору и тихо проговорил, уже не в микрофон:

— Ну здравствуй.

Я не стал уточнять, к кому именно он обращается. И без этого было понятно. Я тоже посмотрел в иллюминатор.

Сначала Луна показалась узкой, серой дугой. Почти как лезвие. Тонкий, резкий серп без земной округлости. Потом она подросла ещё немного, и в этот момент солнце начало уходить. Не так, как это обычно бывает на Земле. Здесь всё происходило иначе.

Если кто-то ночевал высоко в горах, то может представить себе нечто подобное. Я говорю о тех моментах, когда останавливаешься на ночёвку, разбиваешь лагерь, ужинаешь. Вокруг светло, а потом резко, будто по щелчку, выключают свет — и вот уже вокруг ночь. Нет вот этого сумеречного плавного перехода.

Вот и сейчас случилось так же, но во много раз мощнее, контрастнее, быстрее. Как и предупреждали на инструктаже, тень накрыла нас мгновенно, словно кто-то резко опустил гигантский чёрный занавес. Ни сумерек, ни плавных полутонов — только что был ослепительный солнечный свет, и вот уже абсолютная, первозданная тьма космоса.

Луна оказалась между нами и солнцем. Вокруг сразу стало темно. По-настоящему темно. Связь с ЦУПом оборвалась, и навалилась тишина.

Никакая ночь с этим не сравнится. Потому что там всё равно присутствует свет. А здесь будто бы кто-то взял и одним движением выдернул из выключателя шнур, отрезав всю планету от солнца.

Мы входили в лунную тень, и от этого внутри восторг и волнение сплелись в единый узел. Непередаваемые ощущения. Подобное я испытывал только во время первого своего выхода в космос.

Несколько секунд за иллюминатором ничего нельзя было разобрать. Только воображение дорисовывало слабые очертания чего-то огромного где-то рядом. А потом…

Бах!

Будто кто-то щёлкнул рубильником.

Свет ударил по глазам резко, без перехода. Ещё миг назад была густая тьма, и вдруг — Луна. Вся сразу. Серая. Изрытая кратерами. Такая близкая, что у меня внутри всё ёкнуло от неверия.

— А вот и она, — выдохнул я.

— Угу, — отозвался Волынов, не отрывая взгляда от картинки перед нами. — Я скажу банальщину, но этот вид поистине неземной.

И действительно. Пока смотришь на Луну с Земли, она кажется почти гладкой. Ну пятна, ну моря, ну круглый диск в небе. Здесь же перед глазами лежал совсем другой мир. Изломанный, перекошенный, весь в шрамах и провалах.

Светлые гребни, освещённые солнцем, сияли так ярко, что даже через светофильтр шлема глазам было больно задерживаться на них. Они казались раскалёнными, почти расплавленными, как металл. А рядом, в считаных метрах, лежали тени — абсолютно чёрные, без полутонов, глубокие, как космические пропасти. Без атмосферы здесь не было смягчающего рассеяния света: либо слепящее сияние, либо абсолютная тьма. Третьего здесь вообще не существовало.

А потом мы поднялись выше, и в иллюминаторе появилась Земля.

Не сразу. Сначала был виден только край света, потом знакомый голубоватый отблеск, а потом она поднялась целиком — маленькая, яркая, удивительно живая на фоне всей этой каменной, мёртвой серости.

Я даже дышать стал тише и реже — Земля восходит.

Потому что одно дело — улететь от Земли. И совсем другое — увидеть её отсюда, рядом с Луной. Маленькую. Голубую. Такую далёкую, но такую родную.

— «Заря», я «Рубин», — сказал Гагарин в микрофон, и голос его прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Вышли к Луне. Поверхность наблюдаем. Землю видим.

Пауза перед ответом была короткой, но почему-то именно её я хорошо запомнил.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Продолжайте работу по программе. И… Вы молодцы.

Мы теперь не просто приближались к Луне. Мы входили в её пространство. И всё же, пока я смотрел в иллюминатор на её серую поверхность и на Землю, которая висела над ней живым огоньком, одна мысль крутилась у меня в голове особенно упорно: мы действительно добрались, и мы действительно молодцы.

Все мы. И те, кто сейчас находится на корабле, и те, кто остался там, на Земле. Все, благодаря кому этот полёт стал в принципе возможен. Сотни людей, которые упорно работали днями и ночами, выверяли каждый болт, каждую схему, каждый расчёт. Конструкторы, инженеры, техники, врачи, инструкторы…

И наши семьи, конечно же. Без их поддержки, без их веры нам было бы куда сложней пройти путь подготовки. Именно в этот момент я остро ощутил, что за моей спиной стоит не просто экипаж — за нами стоит вся страна.

— Ничего себе, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вот это контраст. Под стать месту.

Он кивнул на кратер, край которого горел так ярко, что казался не камнем, а раскалённым металлом.

Мы сделали несколько проходов, сверяя реальную картину с картами и снимками. Всё, что на Земле было линиями, тенями и расчётными значками на бумаге, теперь лежало под нами.

Потом настало время перехода.

Подготовка к выходу прошла деловито. Проверили скафандры, связь, крепления, порядок действий.

Я, как обычно это и бывало перед серьёзным делом, несколько раз мысленно прогнал последовательность, хотя и без того знал её наизусть. Такое со мной бывало всегда без исключений. Если действительно важно, я сначала прокручиваю в голове всё, что собираюсь сделать, а потом уже делаю. Привычка.

В нашей схеме не предусматривался внутренний тоннель — спешили, экономили массу. Переход через открытый космос был рискованным, но инженеры разработали систему страховочных тросов и поручней между модулями. Мы проверили крепления ещё на орбите Земли — теперь пришло время испытать их в деле.

Волынов же оставался на орбитальном корабле.

Гагарин кивнул мне:

— Пошли, Сергей. Держись за тросы, не торопись.

Я молча кивнул в ответ. В моей реальности такие переходы отрабатывали на тренажёрах виртуальной реальности — там я провёл сотни часов. Здесь об этом никто не знал, но сейчас мои навыки могли спасти ситуацию.

Он вышел первым.

Я наблюдал, как он осторожно вылезает наружу, как берётся за поручни, как его белый скафандр на секунду зависает на фоне чёрного неба и серой Луны.

— Давай, — донеслось до меня по связи. — Тут всё нормально.

И я полез следом.

На Земле во время тренировок этот переход всегда казался проще, чем на деле. Там, на стенде, всё ощущалось почти играючи: поручень здесь, страховка там, шаг сюда, рука туда.

В космосе же всё ощущается иначе. Расстояния обманывают. То, что выглядит близким, оказывается чуть дальше.