И тогда он направился ко мне. Командир медленно опустился на корточки, его глаза теперь были на уровне моих. Я вздрогнула, заметив на его скуле и шее брызги чужой крови. Чужой, потому что сто седьмой так ни разу и не сумел до него дотронуться.

— Ты в порядке? — обеспокоено спросил он, видя мое отчуждëнное лицо.

Я могла лишь молча кивнуть, сжавшись в комок. Слова застряли в горле, перекрытые холодным ужасом. Та жестокость, что он проявил. Она была пугающей. И глядя в его глаза, я с ужасной ясностью поняла: он действительно не человек. В нем было нечто древнее, дикое и безжалостное.

— Так как ты осталась без пары, мне придется самому тренировать тебя. — Он говорил медленно, растягивая фразы, будто объяснял что-то сложное маленькому ребенку.

Я снова подняла на него широко раскрытые глаза, чувствуя как во мне нарастает паника. Нет. Этого я не хотела. Я не хотела оказаться один на один с ним в тренировочном поединке.

— Мне кажется, это будет... неуместно, — прошептала я, и в голосе моем звенел неподдельный ужас.

Он замер, его пронзительный взгляд, задержался на моем лице.

— Боишься меня? — внезапно спросил он.

— Вы только что чуть голыми руками не лишили жизни человека, — мой голос прозвучал с легкой истеричной ноткой, — и задаёте такой глупый вопрос?

Его губы сжались в тонкую, неодобрительную линию, будто я снова совершила нечто неподобающее. Видимо, по его мнению, я должна была в этот момент сиять от счастья и благодарности. И тут до меня наконец дошло.

— Вы сделали это... из-за меня? — выдохнула я шокированно, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.

Он усмехнулся, коротко и сухо.

—А разве это не очевидно?

Прежде чем я успела что-то ответить, он протянул руку. Я неуверенно приняла её, и он легко поднял меня на ноги. Мои колени слегка подрагивали. Я тут же принялась тереть лицо рукавом, пытаясь избавиться от остатков грязи и унижения, но, вероятно, лишь размазала всё в еще больше

— Я этого не хотела, — попыталась я до него достучаться.

— Тебе нужно поработать над умением благодарить людей, — раздражённо произнес он.

Во мне что-то щелкнуло.

—Мне не за что вас благодарить! — вспыхнула я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Это было жестоко, ужасно, и, возможно, меня теперь будут мучить кошмары! Вы вообще человек?

Он устало потер лицо ладонью со сбитыми костяшками.

—Иди умойся. На тебя невозможно смотреть.

Унижение обожгло меня. Стиснув зубы, я развернулась и поплелась прочь, к уличной мойке, чувствуя себя затоптанной в грязь в прямом и переносном смысле.

— Забыл спросить, — его голос догнал меня, заставив застыть на месте. — Уже успела поздравить своего рыжего друга? Его переводят в личные ряды самого Императора.

Я обернулась с таким выражением лица, словно съела целый лимон.

— Ой, — он театрально прикрыл рот рукой. — Он тебе ничего не сказал?

В горле подступил горький ком, и мне до боли захотелось схватить комок земли и швырнуть им в его надменное лицо. Он намеренно доводил меня. Но гнев тут же угас, сменившись тяжёлой, давящей пустотой. Внутри всё оборвалось и рухнуло. Я почувствовала себя ужасной эгоисткой — нет, в сердце не было зависти, но не было и той чистой, светлой радости за друга, какой она должна была быть. Была лишь одна пронзительная мысль: я не хочу, чтобы он уезжал. Я не хотела с ним прощаться.

Дойдя до уличной мойки, я с силой принялась тереть лицо ледяной водой, пытаясь смыть и грязь, и следы унижения, и предательскую влагу с ресниц. В лёгких снова заныла тупая, знакомая боль. Я несколько раз прополоскала рот, но противный привкус земли и горечи, казалось, въелся навсегда.

Вернуться на плац? Ни сил, ни малейшего желания не было. Я поплелась прочь, в сторону казармы, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть на душе лишь нарастает.

Войдя в пустое, прохладное помещение, я без сил рухнула на свою койку. Пыталась принять, осознать эту новость — Рыжик, мой верный, неугомонный Рыжик, совсем скоро покинет стены академии. А я останусь здесь. Почти одна. По крайней мере, в своём отделении. Больше не будет его безудержного смеха, его вечных тревог, наших ночных шёпотов в темноте. Я так мало успела узнать о нём. И даже не успела признаться ему, насколько он стал мне здесь дорог.

И да, я плакала. Горько, безнадежно, словно он не уезжал в другую часть империи, а навсегда уходил в небытие. В груди было тяжело и пусто, но я знала, что должна буду улыбнуться ему и сказать, что все в порядке. Но главный вопрос, кромсал изнутри: почему он ничего мне не сказал? Может, не считал нужным делиться такой важной новостью? Или я для него не настолько важна?

Внезапно скрип двери резко оборвал мои тягостные размышления. В казарму вошел Даос в сопровождении сто второго и сто девятого — тех, чьи имена я так и не удосужилась узнать.

— Радуешься, подстилка? — его голос, злой и едкий, прорезал тишину, едва он меня заметил. Я быстро смахнула слёзы с лица, но было поздно. — Ой, вы посмотрите, она плачет.

— Наверное, ей жалко, что этот ублюдок его не добил, — с издевкой бросил сто второй.

— О чем вы говорите? — вспыхнула я, вскакивая с койки. Сейчас мне было совершенно не до их нелепых обвинений. Но слово «подстилка» больно ударило по слуху. Сто седьмой тоже меня так назвал. Значит, Даос действительно пустил грязный слух о моих отношениях с командиром.

— Как это о чём? — Даос фальшиво улыбнулся. — Твой цепной пёс обещал убить меня, если я ещё хоть пальцем тебя трону. А с чего бы ему защищать тебя, не по той ли причине, что вы несколько раз уединялись в старом лазарете? Думаешь, мы слепые? — Он злорадно смеялся, а мои щеки пылали от стыда и гнева.

Меня словно водой окатило. Командир угрожал Даосу из-за меня.

Я ощутила странную, извращённую смесь чувств — вспышку щемящей благодарности, что кто-то, обладающий такой силой, встал на мою защиту. Но следом, пришло острое, обжигающее раздражение. Потому что именно он, своим необъяснимым вмешательством, своим покровительством, и породил эти уродливые, похабные слухи. Он был и защитой, и причиной моего позора. И от этой двойственности хотелось кричать.