очень смутно. Вроде как там использовались некие ролики, которые раскатывали слиток металла в трубу, но что за ролики и какой для этого нужен металл – он не знал. По пластиковым трубам, из которых была сделана водопроводная арматура в доме сына – у него вообще никаких знаний не было. Тем более что, если на свой дом ему пришлось трубы доставать, в процессе чего пришлось довольно плотно общаться с профессионалами, отбирать, контролировать, помогать, – пластиковые просто купили… Так что, изрядно помучившись и проведя несколько экспериментов, окончившихся неудачей, решили остановиться на меди. Только так удалось обеспечить приемлемую длину и не слишком частные соединения. А то, что металл куда более мягок, так тут не оружейный ствол, требования к выдерживаемому давлению намного меньше. Но трубы получились реально дорогими. Однако пока заказчиками будет самая обеспеченная группа населения – императорская семья, самые богатые сановники и наиболее обеспеченная часть остальной элиты, – это не смертельно. Ну а потом даст бог кто-нибудь что-нибудь придумает. Не всё ж Даньке голову ломать.

Так что остаток зимы и половина весны прошли достаточно спокойно. Нет, пахать пришлось как «папам Карлам», но зато никто не отвлекал, не наскакивал с дуэлями, не грозил карами… И вот сегодня наконец можно было сказать, что они вышли на серийное производство. Не совсем-совсем, конечно, для серийного производства требовалось ещё построить полноценную обжиговую печь, а не эту «маломерку», в которой хватало места только на три унитаза, вытяжка и пайка труб тоже пока велись по, так сказать, «обходным технологиям», а также предстояло сделать ещё много другого всякого, но все ключевые технологии были уже практически отработаны.

Данька вышел из цеха и присел на лавочке, вытирая потное лицо. Начало мая в этом году выдалось жарким, а в цеху вообще была душегубка. И это у него ещё более-менее, а на уральских заводах вообще мрак творится – люди сознание теряют при печах. Ну вот такие нынче технологии…

Спустя минут десять в воротах показалась ломовая телега, запряжённая двумя здоровенными битюгами. Вот интересно, бывший майор всегда считал, что «битюг» – это такое жаргонное слово, ну типа как рукастых мужиков называют «Кулибинами» или дохляков «Шварценеггерами шушеными» – ан нет. Оказывается, в это время вполне себе существует порода лошадей, которая разводится в Воронежской губернии, в сёлах, что стоят как раз по берегам речки Битюг.

Даниил поднялся и зашёл в цех, решив проследить за погрузкой. Надо, пожалуй, выбрать время и потихоньку, не светясь, съездить в Питер, посмотреть, как там дела у Мишки во дворце. Как сформированная бригада справляется с монтажом. Ну чтобы не опозориться во время его новоселья… Нет, таковое здесь особо не праздновали, но понятно же, что первый приём во дворце Михаила после заселения будет чем-то вроде такового. Но додумать мысль до конца он не успел. Потому что в цех влетел Прошка.

– Барин! Барин!

– Что случилось?

– Так это – гости к вам!

– Кто?

– Этот, анютант великого князя, – слегка коверкая непонятное слово, торопливо заговорил слуга, – стихотворец который… ну которого вы всегда особо привечаете. И с ним ещё двое.

– Пушкин, что ли? А сам князь?

– Ну да, он самый… то есть князя нету. Токмо Пушкин со товарищи!

– Хм, интересно…

До своего особняка Данька добрался через полчаса. Тут было недалеко, так что посылать человека за коляской или с повелением прислать ему лошадь было бессмысленно: пока посыльной добежит, пока коляска приедет – так на так выйдет. Поэтому он решил пройтись. Ну и заодно окинуть, так сказать, хозяйским взглядом свои владения. А то как-то он закопался в задачах…

Заводской посёлок по нынешним временам выглядел шикарно. Приблизительно как усадьба богатого колхоза где-нибудь в пятидесятые годы XX века. Ну почти. Всё портило отсутствие асфальта. А так – центральная площадь, замощённая булыжником (ну да – разорился на это), почти треть которой занимал танцевальный помост, густо окружённый лавками. Вечерами сюда стекались молодые – попеть, поплясать, просто себя показать… Кадриль пока считалась дворянским и, более того, бальным танцем, но и мастеровые уже потихоньку её осваивали, да и другими плясками могли зажечь. А ещё здесь, чутка в сторонке, были устроены несколько качелей – от простой скамеечки на пеньковых канатцах, до монументального сооружения в виде подвешенного на чугунной цепи массивного деревянного бруса, на который могла взобраться и раскачиваться чуть ли не дюжина человек… Одну сторону площади занимали церковь, заводская контора и Дворец Культуры, который назывался именно так – все слова с большой буквы. Напротив них шёл заводской забор, посредине которого была выстроена настоящая заводская проходная, представлявшая собой очень красивый павильон в русском стиле. Вещь в этом времени пока невиданная… но уж больно много желающих было влезть и посмотреть на то, что происходит внутри заводских цехов. Он, кстати, ради ограждения от подобных настырных интересантов и заводскую контору выстроил снаружи заводской ограды, а не внутри.

Сбоку площадь переходила в уютный сквер с извилистыми дорожками, засыпанными шлаком, и несколькими скамейками, на которые сбегали напевшиеся и наплясавшиеся парочки, которым приспичило уединиться. Там и пара небольших беседок была, для совсем уж стеснительных… Ну а последнюю сторону площади занимал комплекс зданий железнодорожного училища – само училище, общежитие при нём, начальная школа для поселковых детей… и могила Кулибина с памятником. Бывший майор напрочь не помнил, где и в каком году Иван Петрович ушёл из жизни в истории, которая ныне осталась только в его памяти, а здесь он умер зимой тысяча восемьсот двадцать четвертого. Одиннадцатого февраля. Во сне. Данька проводить его в последний путь не смог – заканчивал дорогу на Урале… Но память о великом механике и не менее великом учителе повелел сохранить, заказав красивый памятник. Исполнил оный пансионер Академии художеств Самуил Гальберг, прибывший из Италии в Петербург, где он находился с тысяча восемьсот восемнадцатого года, на открытие академической картины «Первый поезд на Урале», которую наконец-то закончили художники, прибывшие в Тагил ещё с Демидовым. Остзеец оказался достаточно талантливым, хотя и несколько академичным, и сделанный им памятник всем понравился.

От площади на юг, север и восток отходили четыре улицы, две из которых были совсем короткими, обрамляя квартал… ну, в будущем это называли таунхаусами, в которых селился технический персонал и всякие управленцы. То есть те, кто не особо жаждал заниматься крестьянским хозяйством. Хотя огороды были и у них… А вдоль двух других сплошняком шли крестьянские подворья обычных работников, которые от обычных крестьян отличались разве только тем, что не выращивали зерновых. А всё остальное