ты намереваешься возразить, но позволь мне сначала высказаться до конца, если, конечно, ты не спешишь.

— Я всегда спешу!

— Хорошо, в таком случае давай прекратим разговор. Пей и отправляйся открывать новые тайны миров.

Подобный оборот дела меня не устраивал. Мимир знал куда больше, чем могли дать мне путешествия чрез поры священного ясеня. Он воплощал мудрость изначального сущего, слившегося с сутью Иггдрасиль.

— Нет. Извини. — Я не привык просить прощения, и потому искомое слово далося с трудом. — Я хочу продолжить разговор.

Судя по выражению лица, Мимир был доволен подобной покладистостью.

— Выслушай мои доводы, и ты признаешь, что я прав. Власть и стремление к ней — удел убогих!

— Спасибо! — от души поблагодарил я. Стоило тащиться по такой жаре, чтобы быть обозванным убогим!

— Нет-нет, дослушай! Что есть мудрость? Мудрость — не что иное, как стремление познать мир и себя, как часть этого мира.

— А почему не мир, как часть себя?

— Не перебивай меня! — Мимир не на шутку рассердился. Глаза его сверкали, а ноздри раздувались, словно у быка, притащенного на бойню.

— Хорошо, не буду.

— Ищущий мудрости погружается в изучение мира и себя. Он сознает свой великий труд и свою миссию. Уже одно это осознание наделяет его стойкостью перед соблазнами и даёт ему чувство собственного превосходства. Мудрый уверен в своём превосходстве над сильным и богатым, и потому он не ищет ни богатства, ни силы.

— Гордыня! — вставил я

— Пусть! Лишь в глазах убогих гордыня — ужаснейший из пороков. Мудрый должен иметь в душе гордыню. Мудрость даёт ему и силу, и богатство, освобождает от суеты. Мудрость дарует нравственное превосходство, а это — высшее из свойств. Оно выше силы, власти, богатства и даже любви. Зачем мудрому сила? Силой можно одержать сиюминутную победу, но конечное торжество будет за мудростью! Зачем мудрому власть? О, этот сладкий вкус власти! Но тот, кто в силу мудрости своей знает цену суетному миру, власть презирает. Мудрый никогда не станет стремиться к ней. Власть мимолётна, мудрость — вечна. Ищущий вечности не станет размениваться на краткий миг удовольствия. А если он всё же пожелает власти, то утратит мудрость.

Я сделал рукою неопределённый жест, так, чтобы Мимир не мог понять, соглашаюсь или нет с услышанным.

— Ты много говорил. Очень много. Но не о том, о чём намеревался рассказать вначале. Ты начал с повествования о познании, а кончил суетностью власти. Пытаешься перевоспитать меня, наставить на путь истинный? Или мудрый Мимир стал заговариваться?

Глаза Мимира гневно сверкнули.

— Если ты хотел обидеть меня, тебе это почти удалось. Легко обидеть того, кто не может ответить тебе доброй пощёчиной!

— Но ты только что пел такую славную песнь о превосходстве мудрости над силой. Так ответь тем, что уязви моё знание!

— Ты действительно этого хочешь?

— Да.

— Ну, тогда получай!

Мимир сомкнул глаза, на мгновение задумавшись, потом заговорил.

— Ты спрашиваешь о познании. Ты ищешь познания. Зачем ты ищешь его? — Уловив движение моих губ, готовых ответить, Мимир поспешно воскликнул:

— Нет-нет! Не надо. Я сам скажу! Всё ради власти. Ты вожделеешь познания ради власти. Ты вбил себе в голову, что познание есть один из атрибутов, дарующих власть. Что ж, ты прав. Познание можно считать атрибутом власти. Вот только какой власти ты ищешь? Есть две власти. Одна — созидающая, другая — разрушающая. Одна — стремящаяся к неизменности, другая — требующая вечного обновления. Что ищешь ты? — Я не ответил, так как ещё не решил. Но, похоже, Мимир ответа и не ждал. — Познание есть атрибут одной власти. Тебе предстоит самому понять, какой именно — разрушающей иль созидающей. И, поверь, тебе будет очень непросто понять, ибо в познании есть и созидание, есть и разрушение. И невозможно судить, чего же в нём больше. Но в одном ты прав: познание означает власть. Знание мира неизбежно приводит к власти над ним. И ты поступил верно, когда отправился к Вафтрудниру, великану, знавшему больше, чем ты. Ты удивлён, что мне это известно? — Я отрицательно покачал головой. Не думаю, что хоть что-то могло удивить меня, когда речь шла о Мимире. — Ты ведь умертвил мудрого ётуна?

— Да. Мы сыграли в игру, ставкой в которой была жизнь проигравшего.

— И ты задал вопрос, на какой нет ответа?

— Не совсем так. Я задал вопрос, на который бессчётное количество ответов. Ему было достаточно назвать любой, и я б принял ответ. Но ётун дрогнул и прошептал роковое «не знаю». Его голова украшает стену Гладсхейма.

— Ты уверен?

Я кивнул, прибавив:

— Уверен. Вафтруднир мёртв, и Браги прославил мою победу напыщенной сагой.

Мимир жизнерадостно рассмеялся.

— Ты ошибаешься. Он жив. Знание, оно подобно бессмертному дракону. Напрасно многие полагают, что дракон — страх. Хотя страх — тоже дракон. Но страшнейший и ужаснейший дракон — знание. Оно заставляет нас раздвигать границы непознаваемого, разрушая ту единственную ценность, какой наделены слабые существа, населяющие миры — веру. Знание бессмертно, чтобы обладать им, ты должен бороться всю жизнь за знание с другими претендующими на него. Чтобы обладать знанием, ты должен убивать мудрого ётуна вновь и вновь. Но даже в этом случае ты не научишься владеть знанием. Ведь чтобы достичь этого, нужно научиться убивать себя. Лишь через собственную гибель можно познать сокровенную суть смерти. И лишь через смерть можно познать сокровенную суть жизни.

Признаться, я был удивлён.

— Я должен убить себя? Или мне послышалось?

— Нет, ты всё понял верно. Ты много ходил подле да около. Вожделеющий власти может получить её в одном-единственном случае — если он обретёт истину. Если хочешь познать истину, тебе предстоит научиться умирать. И ты будешь делать это раз за разом, каждый день. Лишь каждодневная смерть позволит тебе объявить себя хозяином знания.

— Как всё просто! — не скрывая сарказма, хмыкнул я.

— Всё проще, чем ты думаешь. Смерть — очень простая штука. Лишь безудержная воля к жизни, составляющая естество живущего, объявило смерть величайшей из тайн, превратив простое в несравнимо сложное.

— Не буду спорить. — Я выставил перед собой руки, давая тем самым понять, что достаточно. Что-то сегодня Мимир был склонен к излишним заумствованиям. — Беда в том, что смерть отрицает жизнь. Умерши, я лишусь возможности пребывать в этом мире, какой мне весьма по душе.

— Первая и главная ошибка! Смерть не означает конец. Смерть — это уход, предполагающий возврат.

— Оставь свои сказки для наивных глупцов! Что-то мне не доводилось покуда видеть не одного возвратившегося!

— Ты просто не узнавал их.

— Ну, конечно! Если ты ведёшь речь о переселении душ,