Осипа Мандельштама и не будем спускать ассенизационный коллектор на литератора, который сказал не так. С добрым утром! Доброй ночи! Приятного аппетита!

Дайте писателю удобную квартиру с теплым ватером!

И ведь, действительно, дают. Особенно тем, кто хорошо пишет.

Более обобщенный образ художественной жизни этих лет дает нам решение Федерации организаций советских писателей.

Из этого документа мы узнаем о десятке деятелей литературы, театра и музыки, приложивших громадные усилия, чтобы создать гнусные произведения во всех доступных им жанрах.

«Фракция (Ленинградского отдела ФОСПа. — А. Б.) относит к числу неприкрыто чуждых и вредных произведений последний роман Каверина «Художник неизвестен», воспроизводящий сугубо идеалистические взгляды на искусство и роль художника. «Сумасшедший корабль» Ольги Форш, — вещь, помещенная без всякого редакционного примечания со стороны редакции журнала «Звезда» также проникнута идеалистическими тенденциями и носит враждебный ленинской культурной революции характер.

Законченным пасквилем, клеветой на партию и рабочий класс является произведение Правдухина «Гугенот в табакерке»…

Такой же клеветой является «Пинг-понг» Грабаря…

Фракция отмечает далее тяжелые, опасные срывы в творчестве А.Толстого, выражающиеся в том, что вслед за приспособленческой халтурной пьесой «Это будет», осужденной ЛОКАФ’ом и всей общественностью, писатель выступил с двумя «романами» — «Черное золото» и «Необычайное приключение на волжском пароходе», являющимися образцами буржуазной бульварной литературы…

Явным влиянием реакционно-формалистического лагеря объясняется последнее выступление композитора Шостаковича, опубликовавшего откровенно индивидуалистическую декларацию «прав композитора»…

Фракция считает необходимым усиление классовой бдительности и большевистской принципиальной нетерпимости на всех участках идеологического фронта…»[278]

На такого впечатлительного человека, каким был Юрий Олеша, все это не могло не произвести огромного впечатления. А так как истинный художник всегда опережает своей век, то, конечно, Юрий Олеша успел сделать все необходимое.

Но это ведь дается не сразу, и он некоторое время колебался, стараясь выбрать наиболее достойный творческий путь.

В связи с этим Олеша, поняв, что неправ он, а правы другие, написал рассказ «Летом», в котором скрестились старые пороки с новыми добродетелями.

Он цепляется за старое (пороки):

«С первого взгляда он мне не понравился… Мне показалось, что он принадлежит к тем людям, которые пользуются благами жизни с чересчур уж заметным увлечением. Я не любил таких людей… Он меня раздражал…»

Потом он хватается за новое (добродетели): «Он получил эти земли и звезды в наследство. Он получил в наследство знание».

Так мучается и мечется писатель через два года после того, как он поднял руку, поднял руки, опустил руки, сдался в роковом «Строгом юноше».

Но оказалось, это был «молодой рабочий, сделавшийся писателем… очаровательный молодой человек».

Произошла ошибка: человека приняли за Толстяка, а оказалось, что он поэт.

С поэтом приходит в рассказ образность, человечность, свежесть и чистота.

«В тишине и свете, над уснувшим миром висела звезда — зеленоватая, полная, свежая, почти влажная».

Для того чтобы пролилась в мир эта прохладная и прозрачная фраза, нужно, чтобы к художнику вернулась вера, и вдохновение, и счастье, и творчество.

Так снова заговорил на мгновенье пришедший в себя художник, который когда-то писал хорошо.

Слышали ли вы оркестр перед оперой? Тянет свою скучную, пустынную ноту кларнет, хрипит свою квинту фагот, злорадно взвизгивает флейта, бубнит литавра. И вдруг над этим мелочным и ничтожным, завистливым и бранящимся миром пролетает, легко взмахнув крылами, чистая и законченная мелодия, фраза, произнесенная классически изваянным ртом.

Так приходит и так уходит призрачная и неуловимая победа художника, истекающая в мелочном и ничтожном, завистливом и бранящемся мире.

Закрытый, еще неясный рассказ, как замок, открывается фразой: «Вега, Капелла, Арктур. Получается дактиль».

И распахнутое произведение наполняется стихом, искусством, поэзией.

Снова появились взаимоотношения людей, быстро меняющиеся, точно мотивированные, появился характер, образ человека, — молодого рабочего, ставшего писателем, тонким и впечатлительным.

(Правда, перед тем как сказать «все изменилось» и «очаровательный молодой человек», Олеша пишет: «Он сказал, что знает меня еще с тех пор, когда был слесарем в железнодорожном депо.

— Я читал ваши фельетоны в «Гудке»…)

В минуту пробуждения художник возвращается к старой и вечной теме: поэт и люди, «которые пользуются благами жизни», поэт и толпа.

На мгновенье проступает сквозь решетку зловещих слов — «Власть гения… Это прекрасная власть…» — чистое и высокое чело художника.

Художник говорит об искусстве, о звездах.

Но тема была прервана, нить оборвана.

Писатель начинает понимать, что произошло.

И тогда в отчаянии он перестает писать о людях и начинает писать о зверях.

Писатель заметался. Он ищет среди железа и камня, исписанной бумаги, концепций, лжи и измен тайную зеленую лужайку.

Оказывается, это очень просто.

И ездить далеко не надо.

И мировоззрение не претерпевает особенного ущерба.

«Десять минут езды на трамвае отделяет нас от фантастического мира».

Да, да… Цивилизация, природа, вечные и неразрешимые противоречия… Впрочем, отчего же неразрешимые? Человек укрощает природу, «и она все меньше рычит и все больше мурлычет у него в руках, как прирученный барсенок на площадке молодняка в зоосаде».

Но звери приходят в мировую литературу, когда из двух зол хотят выбрать меньшее.

Отчаяние Юрия Олеши было так велико, что из своего рассказа «Мы в центре города» он изгнал всех отрицательных персонажей. Все двадцать его героев — положительные!

Положительные тигры! Положительные пингвины! Положительные кенгуру! Положительные страусы! Помесь львицы и тигра тоже положительная!

Юрий Олеша садится в трамвай, покупает билет, спрашивает: — Вы у Кудринской выходите? Ну, и не лезьте тогда, — и уезжает в другую социологию.

Он приезжает на тайную зеленую лужайку.

На зеленой лужайке пасет метафоры Юрий Олеша.

«Животные как ничто другое дают повод для метафор, — заявляет Юрий Олеша, безусловный авторитет в этой области. — О, я берусь из любой пасти, самой маленькой, вытащить целую ленту сравнений!»

И вытаскивает:

«…лань, раскрашенная, как мухомор…

…черепаха величиной с походную кухню… Защитный цвет. Кастрюлеобразное тело…

…сойка. Чей изысканный вкус прибавил к ее коричневому платью две черно-белые, точно полосатые, нашивки?!

…Тигр… Какая великолепная морда! Желтая в белых разводах. Как будто обляпанная известью.

…чайка — это торпеда… она — совершеннейшего вида моноплан с низко поставленными крыльями…

А вот попугаи…

Мне показалось, что я вижу перед собой картину какой-то странной осени. Как будто распадалось передо мной прекрасное дерево. Разлетались в разные стороны его ветви, листья — в каком-то пустом саду, где осталось только солнце».

Так создается литературно-художественный этюд на тему «Метафоры, извлекаемые из любой пасти».

В литературно-художественном этюде явное, не скрываемое соревнование с Хлебниковым, похожее на старинный турнир поэтов.

Это состязание, несмотря на отличное качество попугаев, Юрий Олеша проигрывает.

Он проигрывает не потому, что не получился тигр и не удалась чайка, но потому, что