ты так же тонка, обнаженная, как обнаженный

    колос.

Ты голуба, обнаженная, словно кубинская ночь,

звезды и плющ заплутались в твоих волосах.

Ты так золота, обнаженная, и так же огромна ты,

как в золотом храме летний огромный день[10].

Скомкав с отвращением листок, она убрала его в фартук и заключила:

– Иными словами, сеньор Неруда, этот почтальон видел мою дочь в чем мать родила!

В этот момент Неруда пожалел, что придерживался материалистической доктрины толкования мироздания: теперь он как никогда нуждался в Господней милости. Весь подобравшись, он осмелился объясниться, не обладая при этом даром некоторых адвокатов, которые, как тот же Чарльз Лоутон[11], способны убедить едва ли не мертвеца в том, что он еще жив:

– Мне кажется, сеньора Роса, что из стихотворения еще не следует факт.

Та окинула его полным презрения взглядом:

– Я знаю ее восемнадцать лет, не считая тех девяти месяцев, что вынашивала под сердцем. Стихотворение, дон Пабло, говорит правду: без одежды дочь моя точь-в-точь такая, как там написано!

«Боже милостивый», – взмолился про себя Неруда.

– Прошу вас, – заявила она, – как человека, которым восхищаются и которому доверяют: запретите этому почтальону и плагиатору Марио Хименесу впредь настаивать на встречах с моей дочерью. И передайте ему, что ежели он не послушает, то я лично, собственными руками, выколю ему глаза, как это случилось с тем другим курьеришком, Михаилом Строговым[12].

Хотя донья Роса удалилась, частицы ее все еще витали в воздухе. Простившись с ней, Неруда надел кепи и дернул за штору, за которой скрывался Марио.

– Марио Хименес, – оценил он, не глядя, – ты бледный, как мешок с мукой.

Марио последовал за ним до самой террасы, где Неруда старался надышаться морским бризом.

– Дон Пабло, если снаружи я просто бледный, то внутри – мертвенно-бледный.

– Эпитеты тебя не спасут от раскаленных штыков вдовы Гонсалес. Так и вижу, как ты с белой тростью, черным псом и пустыми, как копилка нищего, глазницами разносишь письма.

– Зачем мне глаза, если я не могу ее видеть!

– Как бы глубоко ни было ваше отчаяние, маэстро, в этом доме петь мне болеро я вам запрещаю! Вряд ли эта сеньора Гонсалес исполнит свою угрозу; но если все же исполнит, тогда ты совершенно оправданно сможешь повторять избитое выражение о том, что жизнь твоя темна, как волчья пасть.

– Тронь она меня хоть пальцем, сядет в тюрьму.

Неруда артистично исполнил за спиной Марио круговое движение с тем же коварством, с каким Яго лил в уши Отелло яд подозрения.

– Всего на несколько часов, после чего ее освободят от наказания. Она будет утверждать, что действовала в целях самообороны. Скажет в свою защиту, что ты набросился на ее невинное чадо с холодным оружием – метафорой: тонкой, как кинжал, острой, как клык, надрывистой, как гимен. Скажет, что сочные поцелуи поэзии оставили след на девственных грудях ее дочери. За проступки гораздо меньшие Франсуа Вийона повесили на дереве, и кровь его струилась по шее лепестками роз.

Глаза Марио увлажнились, и водянистым голосом он произнес:

– Пусть эта сеньора хоть раздерет меня по косточкам!

– Не хватает только гитарного трио, которое бы аккомпанировало тебе «ту-ру-ру-ру».

– Я мучаюсь, что не могу ее видеть, – задумчиво продолжал Марио, – ее вишневые губы, медленный взгляд ее мрачных глаз, созданных будто той же ночью. Что не могу вдохнуть исходящего от нее тепла!

– Судя по словам сеньоры, исходит от нее не тепло, а самое настоящее пекло.

– Почему она меня прогоняет? Я хочу жениться на ее дочери.

– Кроме грязи под ногтями, считает донья Роса, тебе предложить нечего.

– Но я молод и здоров. У меня легкие, что мехи у гармоники!

– Только пользуешься ты ими, чтобы вздыхать о Беатрис Гонсалес. Уже свистишь гудком корабля-призрака, как астматик.

– Ха! Да эти легкие способны гнать фрегат до самой Австралии!

– Если ты, друг мой, не перестанешь страдать по сеньорите Гонсалес, то через месяц у тебя не будет сил даже свечи на праздничном торте задуть.

– Что же мне тогда делать? – не выдержал Марио.

– Во-первых, не кричать на меня, я не глухой!

– Простите, дон Пабло.

Взяв его под руку, Неруда указал ему путь:

– Во-вторых, ты прямо сейчас пойдешь домой и вздремнешь. Синяки у тебя под глазами глубже суповых тарелок.

– Я уже неделю спать не могу. Рыбаки прозвали меня «совой».

– А еще через неделю они уложат тебя в деревянный костюм, что ласково зовется гробом. Марио Хименес, этот разговор длиннее товарного поезда. Всего хорошего.

Дойдя до ворот, он решительно распахнул калитку, но, когда начал подталкивать Марио к выходу, тот словно окаменел.

– Товарищ и поэт, – отчеканил он, – вы втянули меня в эту историю – вы меня из нее и вытащите. Это вы подарили мне свои книги, это вы научили меня, что языком можно не только марки приклеивать. Это вы виноваты, что я влюбился.

– Позвольте! Одно дело – подарить тебе несколько своих книг, а другое – совершенно отличное – что ты выдал их за свои. К тому же ты посвятил ей стихотворение, которое я написал Матильде.

– Поэзия принадлежит не тому, кто ее пишет, а тому, кто ею пользуется!

– Какая демократичная фраза. Только не стоит доводить демократию до абсурда, устраивая голосование, кто в семье отец.

Тогда Марио в расстроенных чувствах распахнул сумку и достал из нее бутылку любимого вина Неруды. Тот невольно улыбнулся, вслед за чем испытал нежность, граничащую с состраданием. Они вернулись в зал, он поднял трубку и набрал номер.

– Сеньора Роса, вдова Гонсалес? Снова говорит Пабло Неруда.

Как Марио ни старался прислушаться к ответу, а звуки ее голоса достигли лишь многострадальной перепонки Неруды.

– Да хоть сам Иисус со своими двенадцатью апостолами. Почтальону Марио Хименесу никогда не переступить порог этого дома.

Потирая мочку, Неруда поднял к потолку блуждающий взгляд.

– Дон Пабло, что с вами?

– Ничего, мальчик мой, ничего. Просто теперь я знаю, что испытывает боксер, когда его отправляют в нокаут в первом же раунде.

В ночь на четвертое сентября мир облетела головокружительная новость: впервые на демократических выборах президента в Чили победу одержал марксист Сальвадор Альенде.

Всего за несколько минут закусочную доньи Росы наводнили рыбаки, весенние туристы, школьники, освобожденные на день от уроков, и поэт Пабло Неруда, который в стратегических целях решил покинуть свое укрытие, избежав таким образом телефонных разговоров с международными агентствами, желавшими взять у него интервью.