покровительством заводчика Акинфия Демидова. Он считается автором сборника русских былин, песен и духовных стихов, который был записан после 1742 года и хранился у Прокопия Акинфиевича Демидова. Биография Кирши долгое время оставалась загадкой, но современные публикации архивных материалов позволяют утверждать, что речь все же идет о реальном человеке. В 1776 году Кирша Данилов, он же Кирилл Данилов сын Никитиных, умер на Невьянском заводе в возрасте около 73 лет. Его «Древнии российские стихотворения» опубликуют только в XIX веке, затем будут многократно переиздавать, вырезая нецензурные моменты из скоморошьих песен. Полное издание без цензуры выйдет только в 2003 году.

Тульский помещик Василий Левшин, получивший домашнее образование, был очень плодовитым литератором. Масон, как и большинство русских деятелей Просвещения второй половины XVIII века, он породил сотни томов повестей, сказок, опер, сборников загадок, пособий по домоводству и сельскому хозяйству, ветеринарии, топографии. А еще стал автором первого рассказа о полете на Луну в русской литературе. Впрочем, сколько горшочек ни варил, это не принесло Левшину достатка. Нам же Левшин интересен как автор популярных сборников сказок. Первый, «Русские сказки, содержащие Древнейшие Повествования о славных Богатырях, Сказки народные и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти Приключения», был издан в 1780–1783 годах, а затем несколько раз переиздавался в начале XIX века. А в 1787–1788 годах вышли «Вечерние часы, или Древние сказки славян древлянских».

Левшин отстаивает ценность народной сказки, ссылаясь на ее роль в сохранении традиций и обычаев. Он подчеркивает, что повести, которые рассказываются в простонародье, издают в просвещенных странах, например у французов и немцев. Есть они и в России, но «хранятся только в памяти». Этот пробел и стремится восполнить Левшин. Правда, со сказочными и былинными сюжетами обходится очень вольно, по сути, создавая новые произведения. Отсылки к славянскому фольклору Левшин щедро разбавляет заимствованиями из рыцарских романов и французских литературных сказок. Ближе всего к русской традиции оказывается его «Повесть о сильном богатыре и старославянском князе Богуславиче», во многом напоминающая былину о Василии Буслаеве. Когда наряду со своими сказочными повестями Левшин решил включить в «Русские сказки» три народные сказки о ворах, его не поняли и осудили. В рецензии «Санкт-Петербургского вестника» говорилось, что такие сказки лучше оставить «для самых простых харчевень и питейных домов, ибо всякий замысловатый мужик без труда подобных десяток выдумать может»[25].

В случае Михаила Чулкова отсутствие снобизма и любовь к фольклору могли быть связаны с его скромным происхождением. Сын солдата московского гарнизона, он учился в разночинском отделении гимназии при Московском университете, слушал лекции профессоров по «словесным наукам», играл в университетском и придворном театрах. На придворную службу поступил лакеем, сделал успешную карьеру и дослужился до надворного советника.

Чулков в 1767 году опубликовал «Краткий мифологический лексикон», где с античной мифологией соседствовали славянские предания. А в 1782 году вышел его «Словарь русских суеверий», во втором издании 1786 года названный более пышно: «Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шеманства и проч.». Чулков также составил сборник народных песен, впервые изданный в 1773–1774 годах. Он долгое время оставался основным источником сведений о русских народных песнях, повлияв позже на русских и чешских поэтов-романтиков. А в 1780–1781 годах его с дополнениями переиздает Новиков, и уже «Новиковский песенник» станет крайне популярным в первой четверти XIX века.

Биография Михаила Попова отчасти напоминает судьбу Чулкова. Тоже разночинец, сын ярославского купца. Тоже служил в придворном театре. Тоже сделал карьеру как чиновник. Тоже издал свой мифологический справочник, «Описание древнего славянского языческого баснословия, собранного из разных писателей и снабденного примечаниями». Интересно, что в первом издании 1768 года среди богов был вымышленный «бог пиршеств» Услад, а в переиздании через несколько лет это упоминание уже исчезло. Попов изучал всю доступную ему литературу, в том числе ссылался на выводы Ломоносова. Важно отметить, что «Описание» в конце XVIII века перевели на французский и немецкий, что на некоторое время сделало его для зарубежных авторов главным источником сведений по русским преданиям.

Авторству Попова также принадлежал сборник «Славенские древности, или Приключения славенских князей», изданный в 1770–1771 годах. А еще он стал автором первой русской оперы на народную тему «Анюта» (1772), где впервые звучали крестьянские песни. Попов, как и Чулков, был автором популярного песенника, изданного в 1792 году. Но в отличие от Чулкова, Попов пытается выделить и систематизировать ранние, по его мнению, фольклорные тексты. Он считает настоящие народные песни очень древними, происходящими из времен язычества. Из этого следует вполне логичный для эпохи Просвещения вывод: древность песен подтверждается тем, что они отражают «жестокость и грубость тогдашних непросвещенных и диких нравов», для них характерны «печаль и уныние», «злонравие и лютость», «невежество и валовое незнание правил красноречия и стихотворства», «грубый и низкий» слог. А вот новые песни «испускают от себя довольно блистательные искры посреде мрака повсюдного невежества». Главное же достоинство «старинных песен» заключается в «древности наречия и естественной простоте выражения идей»[26].

Чудо лесное, поймано весною

Несмотря на первые попытки сбора и изучения фольклора, высшие слои русского общества XVIII века в основном игнорировали культуру «подлых» сословий. В этой ситуации фольклорные сюжеты долгое время могли получить визуальное воплощение только в народном искусстве. И прежде всего это касается лубка, действительно массового явления в жизни России того времени.

Лубочные картинки в сознании современного человека – обычно что-то исконно русское, чуть ли не уникальное для нашей народной культуры. Но печатные листки с картинками активно ходили по Европе в XVI–XVII веках. Оттуда дешевые фряжские или немецкие (то есть привезенные из Западной Европы, это не указание на конкретные страны) «потешные листы» добирались и в допетровскую Россию. Среди них были листки сатирического и эротического характера, что не вызывало радости у церкви и ревнителей благочестия. Как часто случается, на русской почве привозная традиция «потешных картинок» быстро обрела новую жизнь.

В России такие гравюры стали вырезать на досках особого пиления. По одной из версий, от обозначения этих досок, «луб», произошло название лубка. Оттиски на бумаге делали, используя ручной пресс. Вскоре черно-белые лубочные «простовики» стали раскрашивать, причем занимались этим главным образом женщины и дети крестьянского сословия. А в XVIII веке появятся и рисованные лубочные картинки.

Первые русские лубки имели религиозный характер. Но постепенно, помимо икон, в лубочном ассортименте появились как разные сатирические и бытовые сценки, так и фольклорные сюжеты, персонажи сказочных повестей и былин.

А тиражировать лубки стали не только церковные и ведомственные типографии, но и сами крестьяне. Недорогие «народные картинки» привлекали крестьян и горожан своей выразительной лаконичностью. Купить их можно было как в лавках и на ярмарках, так