class="p1">Сенька был растроган предложением, но вначале артачился. Пришлось Артемке доказывать, что он сыт, одет и обут. Мелитина обещала деньги платить.

— Так что бери и не сомневайся!

* * *

Лето 1914 года было на исходе. Стояли последние жаркие дни. На реке было полно купающихся. Первого августа Сенька появился с газетами раньше обычного. Его пронзительный голос разносил по тихим городским улицам грозную весть:

— Всеобщая мобилизация! Кайзер объявил войну!.. Долг каждого русского — защищать веру, царя и отечество!

Потревоженный город зашумел, заволновался. Стон и плач стоял у мобилизационных пунктов. Разгул в ресторане стал бесшабашнее. Пили со злостью, орали песни, били посуду.

На улицах начали появляться патриотические манифестации — так называли организованные чаще всего полицией шествия с царскими портретами и иконами. Торговцы и приказчики, городское хулиганье, переодетые городовые и полицейские агенты набрасывались на прохожих, которые не снимали шапок перед иконами, не присоединялись к шествию и не выражали восторга при выкриках толпы в честь царя. Буйная толпа зверела и пьянела, больше чем от водки, от сознания собственной безнаказанности.

Полк, расквартированный в городе, был отправлен на фронт. Гостей в ресторане становилось все меньше. Мелитина закрыла убыточное заведение и уехала в деревню.

На прощанье разговор с Артемкой был короткий:

— Ты уже не маленький — поди, пятнадцатый пошел. Не пропадешь. А это тебе на первую пору...

«Пять рублей, — сосчитав деньги, подумал Артемка, — не ахти как много. Меньше, чем задолжала мне... Но на первое время и они пригодятся».

Артемка перебрался к Сеньке в подвал. Днем они продавали газеты, вечерами ловили на реке бревна и сбывали горожанам, — выручка шла в общий котел. К счастью, в тот год осень выдалась жаркая, даже старики божились, что такой жарищи в этих местах никогда не случалось. Но зимой стены подвала отсырели. Влагой пропитались раскрашенные картинки: на них бородатый генерал на коне и лихой казак, чубатый и улыбающийся, с нанизанными на пику немцами; мужичок-солдатик на коленях за колючей проволокой, над ним видение — богоматерь с младенцем. А под картинкой строки:

За Русь святую, за дело святое

Поднялся на битву рабочий народ.

Пусть имя его да пребудет с тобою,

Пусть гимн душа твоя гордо поет!

Артемку поначалу рассмешило: «Пусть гимн душа поет», но Сенька неожиданно обиделся:

— Чего смеешься-то?

— Да так. Чудно как-то.

— Сопляк ты, не понимаешь — вот и смеешься...

По ночам Сенька выкрикивал во сне: «Эскадрон, заходи-и-и! Шашки — к бою!» И, конечно же, это он, Сенька, придумал убежать на фронт, стать разведчиком или, на худой конец, проситься в кавалерию, хотя верхом на лошади никогда не сидел. Он говорил об этом серьезно и сильно волновался.

— Давай попросимся в эшелон. Каждый день поезда идут. В один не попадем — в другой залезем. Не может быть, чтобы не взяли. Если надо, наврем — скажем, нам уже шестнадцать, а? — при этом Сенька делал такие просящие глаза, будто от Артемки зависело, взять его в воинский эшелон или нет.

Все это было заманчиво и в то же время пугало своей неизвестностью. Сенька притаскивал откуда-то журналы и, захлебываясь, читал другу описания подвигов, совершаемых почти без жертв и без особых усилий. Сообщениями о подвигах пестрели все газеты. «Крупное поражение австро-венгерских войск», «Русские прорвали Юго-Западный фронт», «450 тысяч пленных», «Петроград празднует победы русского оружия!» — под такими заголовками печатались последние новости.

А в Вологде было тихо и скучно. На улицах в пыли валялись разомлевшие от жары куры. По воскресеньям назойливо звонили колокола соборной церкви, созывая прихожан.

Как-то утром Сенька молча достал мешочек, в котором хранились медяки. Пересчитал деньги.

— Вставай. Хватит киснуть. Пошли за сухарями на дорогу.

На следующий день Сенька и Артемка пришли на платформу, где останавливались воинские эшелоны. В ожидании прибытия очередного поезда ребята присели у насыпи. Из холщового мешка Сенька достал пачку папирос «Цыганочка», и друзья закурили. Курильщики они были начинающие: все время кашляли и вытирали слезы рукавом.

Артемка вынул из мешка большой черный сухарь и, подавая его Сеньке, проговорил:

— На, погрызи. — И, вздохнув, добавил: — Может, сегодня не будет эшелона...

— Будет, — уверенно ответил Сенька, с усилием разгрызая черный сухарь. — Верный человек сказал. Будет.

В самом деле, вскоре на платформе началось оживление. Из солдатской кухни, находившейся невдалеке в тесовом бараке, аппетитно потянуло запахом щей. На нескольких телегах привезли буханки еще теплого солдатского хлеба и фанерные ящики с белыми этикетками, на которых крупными буквами было написано: «Махорка».

По платформе то и дело пробегали офицеры.

— Вот прапорщик! — определял по погонам Сенька. — А это подпоручик.

Медленно и важно прошел жандарм, на ходу расчесывая щеточкой рыжие усы. Он внимательно оглядел платформу, зло накричал на рабочих в промасленной одежде и с молотками в руках — это были осмотрщики вагонов.

Рабочие что-то резко ответили жандарму, и тот стал кричать на них еще громче.

Сенька и Артемка замерли от страха, когда увидели, что жандарм направляется к ним. Подойдя к самому краю платформы и глядя вниз на перепуганных ребят, жандарм заорал:

— Вы чего здесь делаете? Марш отсюда!.. Шморгунцы...

Подхватив узелки, мальчишки бросились бежать. За углом будки, где стояли котлы для кипятка, они остановились. Сенька, погрозив кулаком в сторону жандарма, прошипел:

— Лягавый! На фронт бы тебя, краснорожего...

— Как бы не так. Пойдет он... На фронт едем, а то бы я ему... — разошелся и Артемка.

— А ну его... Значит, так условимся, — сказал Сенька. — Каждый по отдельности в теплушку будем проситься. Обоих вместе они не возьмут, да опять и на жандарма нарваться можно. Ты валяй с этого конца, а я пойду с другого. Ну, прощай...

И друзья разошлись в разные стороны.

Вскоре, обдавая платформу облаками пара, подошел воинский эшелон. Он еще не остановился, а солдаты уже спрыгивали на ходу; в руках у них были ведра, котелки.

Платформа сразу ожила, она стала похожа на большой развороченный муравейник, а солдаты, тащившие в свои теплушки хлеб и кипяток, — на громадных зеленых муравьев.

Сизый махорочный дым стлался над головами шумевшей серо-зеленой толпы. Слышались незлобивая ругань, смех. В одной из теплушек заливалась гармоника, в другой раздавалась залихватская песня:

Солдатушки, бравы ребятушки...

За порядком следили фельдфебели и унтер-офицеры. Важный как индюк расхаживал взад и