и вместе с тем отвечавшей интересам ее политики. Но даже в то время, когда она с наибольшей готовностью идет им навстречу, она отнюдь не закрывает глаз на их ошибки и недостатки. Главную причину всех их неудач императрица усматривает в их нерешительности, во-первых, и во взаимных раздорах среди монархических партий, во-вторых. Неоднократно возвращается она в своей переписке к мысли о том, что эмигрантам не нужно было медлить, задаваясь широкими планами, а следовало с принцами во главе вторгнуться во Францию; первый же их успех, захват какой-нибудь лачужки, как она выражается, сразу привлек бы им множество сторонников и мог бы коренным образом изменить ее положение. Но Кобленц не сумел своевременно использовать «ту громадную сумму, которая была ему предоставлена», чтобы предпринять решительные действия, «пока негодяи не имели еще ни одной роты в поле». Она не раз давала принцам подобные советы, и если бы ее послушались, то результат – она твердо убеждена – получился бы совсем иной.

Удручало императрицу также и взаимное недоверие между королем и королевой, с одной стороны, и принцами и их приверженцами, с другой. «Будучи все одинаково лишены всякой власти и всех прирожденных преимуществ, – пишет она Густаву III, – они в отношении пользования этой властью и этими преимуществами, по-видимому, питают друг к другу то же недоброжелательство и ту же зависть, как если бы они снова ими обладали, вовсе не думая о том, что им никогда не удастся возвратить себе и тени оных, разве они в теснейшем союзе будут действовать откровенно и единодушно». Постоянно указывает императрица вождям роялистов на необходимость взаимного примирения и согласования их действий; в таком духе дает она инструкции Румянцеву, в таком же духе пишет она принцам и даже королеве. Но вскоре ей приходится убедиться не только в невозможности устранить недоразумения между роялистами, оставшимися во Франции, и теми, которые эмигрировали за границу, но даже и в существовании в самой эмиграции нескольких враждебных друг другу течений. Императрица видит также, что средства, которые она предоставляла на борьбу с революцией, расходуются в высшей степени легкомысленно и иногда совершенно не на те цели, на которые они были предназначены, и что, кроме того, такие близкие к принцам люди, как Калонн, позволяют себе злоупотреблять ее именем, чтобы выманивать помощь у других держав. В конце концов, ближе присмотревшись к эмигрантам, Екатерина приходит к заключению, что они неспособны к той политической роли, которую они хотели взять на себя, и что на них, как на реальную политическую силу, рассчитывать нельзя. Полное разочарование в эмигрантах звучит в ее последних письмах к Гримму, написанных за два месяца до ее кончины. Она резко осуждает принцев за то, что они устранились от всякой активной борьбы. Екатерине с ее горячим, деятельным темпераментом прямо не понятно, как они могут соглашаться жить спокойно в изгнании, когда борьба еще не кончена; она не хочет считаться с политической обстановкой, она забывает, что Австрия не допускает присутствия Людовика XVIII в рядах армии. «Если он представляется мертвым, то он и останется мертвым, – пишет она про него, – кто те жалкие люди, которые ему это советуют?» Она еще продолжает быть уверенной в монархических чувствах французской нации, но уже сильно сомневается в популярности принцев. «Вся Франция хочет короля, но хотят ли их, говорят ли об них?» – вот как теперь для нее ставится вопрос. И, подводя итог всему, что было для них сделано, она приходит к выводу о бесцельности произведенных затрат. «Они получили громадные средства, – пишет она, – что они с ними сделали? Они жили пышно, широко и все проели, и в результате получилась одна вода. В первый момент они получили 8 миллионов, я одна предоставила им больше полутора миллионов рублей в первый же год».

Как мы видели, эмигрантам в первое время был широко открыт доступ на русскую службу. Подвиги таких лиц, как Ришелье, Ланжерон, Роже де Дама, обратившие на себя внимание императрицы, казалось, вполне оправдывали в этом отношении ее образ действий. Тем не менее и тут с течением времени наступило известное охлаждение. Императрица готова была пользоваться услугами эмигрантов, она готова была дать им возможность служить в рядах русских войск, но она шла на это отнюдь не потому, что русская армия нуждалась в услугах иностранцев, подобной постановки вопроса она не допускала, а потому, что, милостиво относясь к эмигрантам, она желала достойным образом обеспечить их судьбу. Между тем со стороны французов нередко проявлялось излишнее самомнение, которое, разумеется, не могло не раздражать Екатерину. В одном из своих писем Гримму, к посредничеству которого часто обращались лица, желавшие поступить на русскую службу, она сочла полезным указать, что русские начиная с 1766 года приобрели больший опыт и одержали больше побед, чем кто бы то ни было на свете, тогда как французы ничего не сделали со времени Ахейского мира (1748 г.)[106]. Екатерина была также недовольна тем, что большинство эмигрантов, принятых ею в армию, смотрели на свою службу в русских войсках лишь как на временное прибежище, которое они не стеснялись покидать, как только им представлялась какая-либо иная возможность, казавшаяся им более соблазнительной. «Правда, что я не спешила отвечать многим эмигрантам, – пишет императрица Гримму, – потому что из числа первых, которых я приняла, за исключением нескольких молодых людей, продолжающих служить, ни один не остался».

Вследствие всех этих соображений французов стали принимать на службу с значительным разбором, допуская лишь таких, от которых действительно можно было ожидать некоторой пользы. «Маркиз Жюинье писал мне, желая поступить ко мне на службу, – сообщает императрица Гримму, – я знаю, что это человек почтенный, но его военные качества мне неизвестны, и он должен быть очень стар». «Признаюсь вам, – пишет она в другой раз, – что всех этих офицеров высших рангов очень трудно поместить и что большое количество таковых вызывает здесь недовольство. Между тем присланный вами список содержит 130 имен, это много». Среди лиц, предлагавших свои услуги и ходатайства которых были отклонены, мы встречаем и совершенно неизвестного в то время молодого корсиканца, Наполеона Бонапарта. Ему повредили его республиканские убеждения: кроме того, он хотел быть зачисленным в русскую армию с чином майора, что было признано претензией совершенно необоснованной и во всяком случае чрезмерной.

В последние годы царствования Екатерины была сделана попытка использовать эмигрантов в качестве помещиков-колонизаторов; но к этой роли они оказались по большей части совершенно непригодными. Как уже было упомянуто, некоторым эмигрантам, пользовавшимся особой благосклонностью двора, были после третьего польского раздела пожалованы поместья, главным образом