Вот оно что.

Как странно слышать слова, зашедшие в самую душу. В то, что от неё осталось.

* * *

Интерлюдия. Анна Ивановна Третьякова.

Я приподнимаю иное тело с глубины Байкала. Ещё растущее после перехода, но достаточно смертоносное уже сейчас. Мне нравится ощущать себя такой сильной. Потому что могу всё. Пресная вода доставляет боль, но мы потерпим.

Мы… приспособимся.

Путь осознания у Каждого свой. Чем больше боли, тем яснее разум.

Прости, что вмешалась тогда. Прости, что не вмешалась сейчас.

Чувствую тебя до дрожи.

Когда–нибудь я расскажу тебе нашу историю.

Нас явили в этот Мир в разное время, но мы очень долго были рядом. Твой сосуд разбили раньше. А мой — лишь, когда убедились, что ты выжил. Тобой рискнули, а мной решили дорожить.

Константин не мог объяснить моего появления в семье и отдал меня на попечительство Третьякову.

Зов пришёл внезапно, когда я сознательно пошла ко дну. Они нуждались во мне, а я в Них. Когда они поделились знаниями, всё стало обретать смысл.

Не думай, что контролирую эту колонию полностью. Но учусь.

Хотя бы одна колония из сотни. Ведь это уже хоть что–то…

Я писала ту записку потому, что знала, пора начинать действовать.

И теперь мы здесь.

«С недавнего времени узнала, что в этом мире есть вы. Без вас жизнь перестала бы иметь смысл. Простите за столь скорую откровенность. Мне известно о вечере в субботу, обязательно там буду, но не надейтесь понять кто я. Леди Т. С.»

Нелепо выглядит «леди», если знать смысл инициалов. Т. — твоя, С. — сестра.

«За светом звёзд самих звёзд не видно», так говорил наш настоящий отец.

Придёт время, ты вспомнишь.

А пока пусть вспомнит другой.

«Доброго здравия, Григорий Ефимович. С недавнего времени узнала, что в этом мире есть вы, раб, возомнивший себя господином…»

Игорь Павлов

Экспедиция (книга 3)

Глава 1

Мой первый посетитель

От жара в дрожь

Как обжигает лёд

43 год от падения Метеорита. Российская империя. Иркутск. Тюрьма тайной полиции на Булавина.

7 марта 1906 года по старому календарю. Четверг.

8:27 по местному времени.

Когда смирился, что никому не нужен, обо мне вспоминают.

— Заключённый Сабуров! Приготовиться на выход, к тебе посетитель! — Раздаётся от тюремного работника.

Уже привычно скрипит массивная коридорная решётка у поста, а затем вторая в наш отсек. Ключи звенят, как тюремная песня.

В своей одиночной камере, как особо опасный преступник, встаю к двери спиной и просовываю в окошко руки. Запястья заключает холодный металл, следует очередная команда…

Всё, как в училище. По команде. Иногда я иронизирую по этому поводу.

А ещё потому, что вся тюрьма меня боится. Нет, не заключённые, их я не вижу. Вообще не пересекаюсь! Сотрудники тюрьмы ведут себя так, будто я дикий зверь, жаждущий выпить их кровь или хотя бы покусать. Порой забавно наблюдать за реакцией, когда пристально смотрю более нескольких секунд.

Впервые меня выводят наверх с подвального этажа.

Конечно, не всё так плохо, по распорядку дня я периодически вижу солнце, но только на прогулке в эдакой яме, где, как дурак, наматываю круги в одиночку под надзором двоих, при этом небо — в решёточку из кованого металла. Судя по следам на мелкой щебени, здесь гуляют и другие, но в другое время.

И вот я в непривычно большой и светлой комнате, где у меня первый за всё время заключения посетитель. Удивительно, даже забыл, как волнительно могут выглядеть привлекательные женщины.

Кажется, что истекла вечность. А всего–то восемь месяцев прошло с того момента, как меня арестовали.

Две недели госпиталя, которые я провёл на койке, прикованный цепью под бдительной охраной. Затем месяц допросов уже здесь, по четыре — по два часа каждый день, как ритуал. Никаких встреч с теми, кого бы рад был видеть. Но вскоре всё закончилось, и я подумал, что обо мне забыли. Со временем понял, что и не знают, где отбываю срок.

Некоторым узнать не так и сложно.

И вот я вижу Небесную принцессу Анастасию Николаевну! Пришла меня навестить, кто бы мог подумать.

Она в одеянии простой гражданской барышни: бежевом платье с бордовыми кружевами, лёгкость и открытость которого вызывает невольный восторг. Оказывается, выглядеть обычной женщиной ей очень даже к лицу. Светло–русые волосы сплетены в косы и закручены, чтобы можно было спрятать их под шапку. Золочёные тонкие локоны красиво свисают по вискам, обрамляя идеальное лицо без всякого изъяна.

В комнате посетителей двенадцать металлических столиков с металлическими табуретами, всё привинчено к полу, судя по всему. Принцесса уселась за центральный, имея полный выбор в пустом помещении.

Встаю перед ней метрах в трёх, не зная, что и говорить. Встречает меня ослепительным взглядом синих глаз, но сама слепнет от моего чёрного взора, не выдерживая прямого контакта. Опускает лицо, алые губы изгибаются в грустной улыбке.

Следом она хмурится, будто опомнилась.

— Наручники снимите! — Кричит на двух охранников. — И выйдите вон отсюда.

— Но, ваше высочество, он опасен, — пытаются ещё возражать.

— У меня револьвер под платьем на бедре, — произнесла угрожающе. — И полное право от государя пристрелить за любое неподчинение. В данном случае речь о вас, господа надзиратели.

— Слушаюсь, ваше высочество!

Сняли суетливо наручники, смылись. Присаживаюсь напротив, продолжая молчать. Наконец, могу хоть руки на стол положить, какое облегчение.

Вновь скользит взглядом по моей полосатой тюремной форме.

— Здравствуй, Андрей, — приветствует на выдохе.

— Доброго здравия, Анастасия Николаевна, — отвечаю с вырывающимся из меня сарказмом.

— Выглядишь хорошо, я бы даже сказала, крепко, учитывая условия, — выдаёт комплимент.

— Я делаю упражнения, насколько позволяет карцер.

— Готовишься к побегу? — Спрашивает посмеиваясь.

— Зачем? Тут крыша над головой и бесплатная еда.

— Понятно. Здесь нас никто не слушает, я позаботилась, можешь говорить начистоту.

— Начистоту? — Ухмыляюсь, подпирая локтем подбородок. — Начнём с того, когда мы успели перейти на «ты»?

— Я так привыкла, — отвечает спокойно, всё же сверля меня взглядом. — Быстрые обращения в эфире помогают иной раз сэкономить драгоценные секунды. Да и все мои мехаводы — моя семья.

— Простите, ваше высочество, я не ваша семья. Хотя учитывая ваше признание, вы могли бы стать моей мачехой. Однако не стряслось.

— Думала, ты этого уже не услышал, — призналась, опуская свои